рефераты
Главная

Рефераты по рекламе

Рефераты по физике

Рефераты по философии

Рефераты по финансам

Рефераты по химии

Рефераты по хозяйственному праву

Рефераты по цифровым устройствам

Рефераты по экологическому праву

Рефераты по экономико-математическому моделированию

Рефераты по экономической географии

Рефераты по экономической теории

Рефераты по этике

Рефераты по юриспруденции

Рефераты по языковедению

Рефераты по юридическим наукам

Рефераты по истории

Рефераты по компьютерным наукам

Рефераты по медицинским наукам

Рефераты по финансовым наукам

Рефераты по управленческим наукам

Психология и педагогика

Промышленность производство

Биология и химия

Языкознание филология

Издательское дело и полиграфия

Рефераты по краеведению и этнографии

Рефераты по религии и мифологии

Рефераты по медицине

Рефераты по сексологии

Рефераты по информатике программированию

Краткое содержание произведений

Курсовая работа: Патриарх Никон

Курсовая работа: Патриарх Никон

Богданов А. П.

Седьмой патриарх Московский и всея Руси прожил, кажется, несколько жизней: нижегородского крестьянина, сельского, затем московского священника Никиты Минова (1605-1630 гг.), беломорского монаха-аскета Никона (1630-1646 гг.), члена кружка ревнителей благочестия при Алексее Михайловиче, архимандрита родового монастыря Романовых, с 1648 г. - особо приближенного к государю Новгородского митрополита. Затем было недолгое, но яркое управление Московской патриархией (1652-1658 гг.); до 1666 г. длилась борьба сошедшего с престола, но не отказавшегося от титула архипастыря со светским и церковным аппаратом власти. Низвергнутый собором царских наймитов, с которого в Русской православной церкви (РПЦ) начался раскол, Никон не покорился в заточении (1667-1681 гг.) и был похоронен как патриарх.

О Никоне издано много томов источников 1 и написаны солидные монографии 2, среди которых выделяются фундаментальные исследования профессора Московской духовной академии Н.Ф. Каптерева 3. О патриаршестве Никона источников меньше, чем о его распре с царем, низвержении и ссылке. Слабее всего в литературе отражены представления о внутреннем мире Никона, о руководивших им мотивах: многие важнейшие события, начиная с его восхождения на вершину власти и странностей реформ, до последнего времени оставались не понятыми. Большое число сопоставимых источников позволяет судить о мотивах патриарха. Никон сам писал, ещё больше его высказываний, мнений и даже чувств передано окружением: дружественным, вроде верного келейника Иоанна Шушерина, враждебным, в лице репрессированных им друзей - ревнителей благочестия, и чиновным, в особенности приставленным следить за патриархом. Мы сможем использовать и суждения по важным вопросам людей, с которыми Никон в разное время объединялся в убеждениях; из того, что он менял взгляды, не следует, что эта могучая личность в каждый момент не была вполне цельной. Идеи и чувства - трудная область исследований, но без них нет Истории.

В мае 1605 г. в семье мордовских крестьян родился мальчик, крещенный Никитою. О своем детстве Никон рассказывал немногое. Он вспоминал добрую бабушку Ксению, которая взяла его на воспитание после смерти матери. Из первых лет жизни в селе Вельдеманове Нижегородского уезда ему запомнилась злая мачеха и постоянное чувство голода. Он помнил, как упал в погреб, куда столкнула его мачеха, как, заснув в теплой печи, от дыма и опаленный огнем подумал, что он в аду. Только в последний момент бабка выбросила из печи зажженные мачехой дрова.

Освоив от местного грамотея чтение, Никита взял у отца своего Мины денег и ушел в Макариев Желтоводский монастырь. Он читал Писание и пел на всякой службе; чтобы не проспать, ложился у благовестного колокола. Запомнился татарин-прорицатель, который, приютил Никиту с товарищами во время дальней прогулки. "Никите! - сказал вещун. - Почто ты так просто ходиши, блюдися и ходи опасно, ибо ты будешь государь великий царству Российскому!"

Вернуться в деревню заставил его отец, ложно известив о своей тяжкой болезни. Отец и бабушка скоро умерли, Никите пришлось вести хозяйство и жениться. Не сумев уйти в монастырь, он посвящается в священники, а затем по просьбе московских купцов переезжает в столицу. Понадобились годы и смерть троих детей, чтобы уговорить супругу поступить послушницей в московский Алексеевский девичий монастырь. В Анзерском скиту на Белом море монах Никон обрел свободу.

12 иноков острова разбрелись по кельям - дальше от людей, ближе к Богу. Никон питался запасом муки, привозимым на остров государевой милостью летом, ловил рыбу, растил овощи. Предавался посту и воздержанию, день и ночь молился, совершая по тысяче поклонов, спал мало. Стоило опочить - затворника обступали злые духи, кружились по келье мерзкие хари, давили во сне страшилища. Отбиваясь от них, Никон каждый день святил воду и кропил келью. Душа его пришла в смятение, когда супруга, живя не постриженной в монастыре, захотела вторично замуж выйти. Никон молился за ее спасение, писал родственникам, умоляя отвратить жену от соблазнов мира. Заставив женщину принять монашеский образ, Никон возблагодарил Бога, но Дьявол не отступался.

Настаивая на своих правилах монашеской жизни, он поссорился с братией и основателем скита, суровым отшельником Елиазаром Анзерским 4. Рыбачью лодку, на которой Никон ушел от гнева братии в Белое море, буря прибила к Кий-острову. В честь спасения он поставил на камне крест и сказал рыбаку: "Если Бог восхочет и подаст помощь - здесь устрою монастырь Крестный". Скитаясь по Северу с пустой котомкой, Никон обещал отплатить бедной вдове на берегу реки Онеги, спасшей его от голодной смерти. И отплатил. Когда местные поморы были приписаны к построенному им Крестному монастырю, освободил ее потомков от податей.

В скитаниях Никон набрел на Кожеозерскую пустынь. Игумен и братия приняли монаха, взяв вместо вклада переписанные им книги: "Полуустав" и "Канонник". Никон стал священствовать, затем построил келью на уединенном островке и жил там, ловя рыбу. В 1643 г. братия умолила отшельника стать игуменом. Никон долго отговаривался, но все же пошел в Великий Новгород и поставлен был митрополитом Аффонием в игумены.

Через три года он поехал по нуждам Кожеозерской пустыни в Москву и познакомился там с людьми, боровшимися за истинное благочестие. Их печалило состояние церкви, которое не мог исправить мягкосердечный патриарх Иосиф. Надежда была на царя: он один в мире остался опорой и хранителем вселенского православия, преемником византийских императоров. С царя, убеждали ревнители благочестия, взыщет Бог за нерадение в делах церковных, отчего и карает Господь царство Российское. Ревнители обличали священников, что омраченные пьянством безобразно вбегают в храм и отправляют службу без соблюдения устава и правил, поют и читают в пять-шесть голосов одновременно, чтобы быстрей закончить. Обличали пьяную, разгульную и развратную жизнь монахов, что любя серебро, золото, украшения келейные и одежды великолепные, желают достигнуть любви власть имущих пирами и взятками. Обличали архиереев, что занимают кафедры, не искушенные иноческой жизнью, подчиненных от неистовства не удерживают, но сами роскошью величаются. Удивительно ли, что простые люди в церквах бесчинствуют и грубые языческие игрища творят?!

Особенно сошелся Никон с протопопом кремлевского Благовещенского собора Стефаном Вонифатьевичем, духовным отцом царя Алексея Михайловича. Воспитанный в страхе Божием, недавно вступивший на престол 16-летний Алексей Михайлович трепетно воспринимал наставления духовника. Всюду искал Стефан добродетельных священников, ставя их царской милостью на должности протопопов в знаменитые храмы, где они могли учить народ. Задержавшись в Москве, Никон подружился с людьми из кружка Стефана и часто беседовал с ними об укреплении благочестия. В Казанском соборе служил отысканный Стефаном в Нижнем Новгороде Иоанн Неронов, заведший в службе строгое единогласие, чтобы богослужение всем было внятно. В собор приезжал посреди торга и сам царь с семьей - слушать поучения. Нашел Стефан пламенного протопопа Аввакума Петрова, послав его бороться с пороками в Юрьевец Польской. В Кострому был направлен ревностный протопоп Даниил. В Муром поставлен неутомимый проповедник протопоп Логгин. Истово учили людей романо-борисоглебский поп Лазарь и другие ревнители благочестия.

Привел Стефан к государю и кожеозерского игумена Никона. Алексей Михайлович был покорен убежденной верой и религиозным рвением нового знакомого. Около 1646 г. по желанию царя Никон был посвящен в архимандриты московского Новоспасского монастыря - родовой обители Романовых. Молодой царь возлюбил душеспасительные беседы с Никоном и велел ему регулярно к себе приезжать. И приходя во дворец по пятницам к заутрене, Никон каждый случай использовал, чтобы просить государя спасти вдов и сирот от насилия начальников. Радуясь возможности лично вершить добрые дела, Алексей Михайлович велел архимандриту собирать челобитные обиженных. За три года слава справедливого Никона распространилась по Москве. Многие шли к нему в Новоспасский монастырь с просьбами о заступничестве, по пятницам становились на его пути во дворец, надеясь вручить жалобы. Никон сам читал после утреннего пения челобитные государю, который решал дела прямо в церкви и тут же вручал архимандриту указы.

Тем временем оказалась без пастыря Новгородская митрополия. Митрополит Аффоний состарился и просил отпустить на покой в Спасский Хутынский монастырь. Вопрос, кто должен занять его место, был политическим: энергичный Никон, как Новгородский митрополит, стал я первым кандидатом в патриархи на место престарелого Иосифа. Но чтобы занять эту кафедру, следовало выбрать верные ориентиры в идейной борьбе, развернувшейся при Московском дворе.

Голоса ревнителей благочестия были слышны всем, но какую перспективу открывала их позиция? В беседах с царем и в своих публичных выступлениях они стояли за сохранение в неповрежденном виде русских церковных обычаев и обрядов, ибо Русская церковь была, по их мнению, единственной опорой и защитой чистого православия. Два Рима пали - Москва же стоит, как Третий Рим, и четвертому не быть. Рим католический совратился, Константинополь греческий и епархии православного Востока больны - там вера православная "испроказилась магометанской прелестью от безбожных турок". Лишь Русь, верили ревнители и многие россияне, сияет благочестием, как свет солнечный.

Никон гордился неповрежденностью обрядов российского православия, цветущего под защитой единственного в мире православного царства. Он вместе с большинством русских сомневался в благоверии и благочестии православных, оставшихся на мелете рухнувшей Византийской империи, ибо как не повредиться вере под властью иноверцев? Да и украинцы, живущие под католиками и смущаемые в униатство, подчиняясь патриарху Константинопольскому, не внушали доверия. Не раз собеседники слыхали от Никона, что греки и малороссы потеряли веру, крепости и добрых нравов у них нет, прельстили их покой и честь, делают они то, что им по нраву, а постоянства и благочестия у них не найти.

Но, говоря так в кружке ревнителей благочестия, Никон внимательно прислушивался и к более тонким речам протопопа Стефана. Он стал у него в доме завсегдатаем, обсуждал, кого советовать царю послать к патриарху Иосифу для поставления в митрополиты, архиепископы и епископы, архимандриты, игумены и протопопы. Никон начал понимать, что Стефан иначе относится к грекам, чем ревнители, хотя и не стремится обратить всех в свою веру. Главное же, что царь имел сходные со своим духовником взгляды.

Алексей Михайлович с детства любил и почитал православный Восток. Его дед, патриарх Филарет Никитич, ставленник Иерусалимского патриарха Феофана, оказывал щедрую помощь Иерусалимской церкви, вел оживленную переписку с патриархами Константинополя, Александрии и Антиохии, радушно принимал греков в Москве, пытался открыть греческую школу и внес в русские церковнослужебные книги и ритуал несколько исправлений по греческому образцу. Внук вполне унаследовал идею деда о единстве Русской церкви с Греческой. Если царь московский, как считали ревнители и значительная часть россиян, является гарантом благоверия и надеждой всего православия, если Российское государство - центр и зерно будущего земного царства Христа, не должен ли Алексей Михайлович обновить и утвердить союз православных церквей? Должен, считали самодержец и его советники, даже обязан обеспечить единомыслие церквей в нерушимом союзе.

С одной стороны, русские публицисты проповедовали предопределенную свыше миссию самодержавия, с другой - приезжавшие в Москву за милостыней греческие иерархи на все лады говорили об исключительном призвании российского государя в православном мире. Разница состояла лишь в том, что отечественные проповедники Третьего Рима и Нового Израиля (России) предлагали спасти православие путем распространения древних и "неповрежденных" русских книг и обрядов, тогда как "греки" себе приписывали роль "учителей Церкви" и распространителей истинной веры. Никон уловил, что Алексея Михайловича более привлекали не обрядовые тонкости, а идея унификации, как средства достижения полного единства православных церквей. Перед мысленным взором государя уже стояла Украина, а за ней - Константинополь с престолом древних благочестивых греческих царей, преемником и законным наследником которых считал себя Алексей Михайлович, поддерживаемый в этой мысли хором придворных и приезжих.

"Ты - столп твердый, и утверждение вере, и прибежище всех православных, томящихся под иноверным игом, - говорили царю. - От тебя ждем мы освобождения и надеемся увидеть, как патриарх Московский будет освящать собор Святой Софии". Сам Алексей Михайлович говорил, что хотел бы видеть всех пятерых православных патриархов, включая Московского, служащими в константинопольской Софии, что Бог взыщет с него, если царь не принесет в жертву войско, казну и кровь свою для освобождения православных от власти врагов веры.

Еще будучи архимандритом Новоспасским, Никон знал о конкретных шагах правительства по сближению Русской и Греческой церквей на подлежащих "освобождению" территориях. В 1648 г. государев Печатный двор издал "Книгу о вере" игумена Киевского Михайловского монастыря Нафанаила, в которой опровергалось расхожее для Руси мнение о потере греками благочестия. Греческая церковь, утверждал автор, хотя и в неволе пребывает, но светится правой верою. Российскому народу следует слушать в исправлении книжном вселенского патриарха Константинопольского. Помимо "Книги о вере" Печатный двор издал "Славянскую грамматику" Мелетия Смотрицкого с обширным и содержательным предисловием, "Малый катехизис" инициатора обновления украинской православной церкви Петра Могилы и другие южнорусские произведения, подтверждающие авторитет Греческой церкви.

Царь и его советники искали на Украине ученых богословов "для своего государева дела": перевода на славянский язык греческих книг, прежде всего Библии, имеющимся русским переводом которой были недовольны. С греческими книгами сверялась "Кормчая" (свод церковного права), "Шестоднев", учительное Евангелие. Над исправлением церковной литературы вместе с греками работали в Москве украинцы Арсений Сатановский, Епифаний Славинецкий, Дамаскин Птицкий и другие ученые мужи. Русский ученый Арсений Суханов был послан на православный Восток для описания существующих в Греческой церкви чинов и поиска древних книг для царской библиотеки.

Никон скоро и верно разобрался в настроениях при Московском дворе. Он заметил, что всесильный боярин Борис Иванович Морозов, воспитатель царя Алексея и один из богатейших людей России, начал жаловать киевское духовенство и обращаться за разрешением религиозных вопросов не к своему духовнику, а к приезжим грекам. Учитывая влияние Бориса Ивановича на внешнеполитический курс, следовало ожидать активизации России на юго-западе. Еще заметнее была деятельность царского постельничего Федора Михайловича Ртищева. Тесно связанный со Стефаном Вонифатьевичем, Ртищев начал возводить под Москвой новый - Андреевский - монастырь, где, по совету Киевского митрополита Петра Могилы, поселил монахов из Киево-Печерского монастыря. При поддержке своей сестры Анны Ртищев пропагандировал подозрительное для многих "благочестие" украинского православия, приглашал певчих, переводчиков и учителей в построенное им училище. Федор Михайлович учился греческой грамоте; такое желание выразил и царь, стараясь создать в Москве греческую школу, приглашая переводчиков и учителей с Украины.

Был и еще один фактор, одно влияние, признавать которое русским историкам не хотелось 5. В момент, когда решалось, кто будет вести Русскую церковь курсом единения с православным Востоком и Украиной, а проще -кто займет в ближайшем будущем место Новгородского митрополита - ступени к престолу Московского патриарха, в столицу прибыл патриарх Иерусалимский Паисий. Искушенный в интригах грек на первой же аудиенции у государя обеспечил себе хороший прием, задев чувствительные струны московских властей:

"Пресвятая Троица, Отец, Сын и Святой Дух, едино царство и господство, благословит державное ваше царствие! Да умножит вас превыше всех царей... сподобит вас благополучно восприять превысочайший престол великого царя Константина, прадеда (то есть предка. - А.Б.) вашего, да освободит народ благочестивых и православных христиан от нечестивых рук... Будь новым Моисеем, освободи нас от пленения; как освободил он сынов израилевых от фараонских рук жезлом - так ты знамением честнаго животворящего креста".

Далее Паисий постарался делом подтвердить свой любимый тезис, что греки были и есть "учителя веры". Он вел богословские беседы со Стефаном Вонифатьевичем, отвечал на многочисленные вопросы царя, передал патриарху Иосифу древнюю рукопись греческой "Кормчей" для исправления русской и т. п. Особый интерес Паисий проявил к архимандриту Никону, усмотрев в нем восходящую звезду Русской церкви. Долгое время Никон ограничивал свои отзывы о Паисий замечанием, что тот укорял его за искажение русскими церковных книг и обрядов, в частности, за неправильное сложение перстов при крестном знамении. Никон не желал признать, что беседы с хитроумным Паисием были и в духовном, и в мирском плане значительно более содержательны. В конце концов, по вопросам ритуала Паисий беседовал и с патриархом Иосифом, даже договорился с ним относительно общего греко-русского обряда поста на четыредесятницу и времени совершения литургии. С Никоном же Паисий активно искал сближения, стараясь одновременно поднять его авторитет в глазах царя.

Перед наступлением Великого поста Паисий обратился к самодержцу с заказанным ему богословским рассуждением и, наряду с благими пожеланиями, прибавил: "Еще когда я был при Вашей милости в прошлые дни, говорил я с преподобным архимандритом Спасским Никоном, и полюбилась мне беседа его; и он есть муж благоговейный, и досуж, и верен царствию Вашему, Прошу, да будет свободно приходить к нам беседовать на досуге, без запрещения великого Вашего царствия". Похвала от высокого для царя авторитета помогла Никону занять Новгородскую митрополию.

Вскоре после того, как Никон был поставлен в митрополиты, Паисий послал Алексею Михайловичу письмо: "Похваляем благодать, что просветил Вас Дух Святой и избрали Вы такого честного мужа, преподобного инокос-вященника и архимандрита господина Никона, и возвело его великое Ваше царствие на святой престол святой митрополии Новгородской. Он достоин утверждать церковь Христову и пасти словесных овец Христовых, как глаголет апостол: "Таков нам подобает архиерей" - и будем молить Бога о многолетнем здравии великого Вашего царствия". Со своей стороны, Паисий просил разрешения почтить Никона мантией из святых мест. Ни о ком другом Иерусалимский патриарх подобным образом не высказывался, ни за кого другого из русских не просил.

О чем реально беседовали Паисий с Никоном, чем так "полюбились" патриарху эти беседы и особенно сам Никон, нетрудно догадаться, использовав записи живых бесед, которые вел с греками и тем же Паисием Арсений Суханов 6. Арсений отстаивал взгляды, присущие основной части русских богословов, он говорил то же, что после краткого периода своих реформ повторял Никон. Паисий высказывал Арсению аргументы, которые вдруг прорезались у Никона во время его реформ. Опираться на такую реконструкцию в далеко идущих выводах мы не можем, но для понимания идейной ситуации мысленная замена в "Прениях с греками о вере" Арсения на Никона вполне приемлема.

То, что греки являются неиссякаемым "источником веры", не казалось Никону убедительным. Напрасно Паисий доказывал, что Русь крестилась от греков, а те крещение приняли от Христа, апостолов и Иакова, брата божия. Это было в Палестине, парировал Никон, а там жили и ныне живут евреи и арабы; к собственно Греческой церкви относятся Греция, Македония севернее Константинополя, районы Солуня и Афонской горы, где крещение было принято от апостола Андрея, который и Русь первым крестил. Трудно было Паисию возразить на это, но он все же настаивал, что греческие книги и обряды лучше, потому что православие у греков старее. Верно, говорил Никон, вы крещение раньше нас приняли, вы старее, только старая одежда требует подкрепления - и паки нова будет и крепка. А у вас ныне многое развалилось, творите не по древнему преданию апостолов и святых отцов, а починить, то есть исправить, не хотите.

Не принимал Никон и ссылки Паисия на множество святых, прославивших греческую церковь, на принадлежащие ей реликвии, на славную историю, включая проведение вселенских соборов. И в нашей земле, отвечал Никон, много прославил Бог угодников своих, мощи их нетленными лежат и чудеса творят. Было у вас множество драгоценных святых реликвий, а ныне они перешли в Москву. Риза спасителя нашего Иисуса Христа теперь у нас, и белый клобук, который великий царь Константин сделал своему духовному отцу папе Сильвестру вместо царского венца, носит патриарх всея Руси. От ваших многочисленных храмов и монастырей сейчас только след остался, а в России они роскошью цветут.

"Слышьте, греки, и внимайте, - распалялся в споре Никон, - и не гордитесь, и не называйте себя источником, ибо ныне слово Господне евангельское сбылось на вас: были вы первые, стали последние; а мы были последние, а ныне первые!" - "Но четыре восточных патриарха, - сопротивлялся Паисий, - были и остаются высшим авторитетом, без них ни один вопрос веры не может быть разрешен законно и праведно, они есть высший суд в церковных делах!" - "Это только вам, грекам, - парировал Никон, -невозможно ничего делать без четырех патриархов своих, потому что в Константинополе был царь благочестивый один под солнцем и он учинил четырех патриархов, да папу над ними; и те патриархи были в одном царствии под единым царем и на соборы собирались по царскому изволению. А ныне вместо того царя на Москве царь благочестивый, один под солнцем, и царство христианское у нас Бог прославил. Государь наш устроил у себя в своем царстве вместо папы патриарха в царствующем граде Москве, а вместо ваших четырех патриархов устроил на государственных местах четырех митрополитов". "Видишь сам, - говорил Никон Паисию, - что нам можно и без четырех патриархов ваших править закон Божий, потому что у нас глава православия - царь православный. Ведь патриарх зовется патриархом потому, что имеет под собой митрополитов, архиепископов и епископов. А у вас Александрийский патриарх имеет два храма во всей епархии - над кем он патриарх? Не имея царя - защитника и о богатстве Церкви радетеля, живя между басурман, греки закоснели и благочестие подлинное утратили - как они могут нам быть источником веры?!"

Таковы были позиции русских и греческих православных, так должен был думать и Никон, но, судя по удовольствию Паисия от бесед с ним, новоспасский архимандрит нетвердо стоял на своих позициях. Видимо, грек понял это из бесед, а еще скорее - сумел навести справки о несколько иных разговорах Никона со Стефаном Вонифатьевичем и царем Алексеем Михайловичем. И все же Паисий не мог убедить Никона, если бы он сам не сделал вывод из одного любопытного аргумента греков. Или Паисий подвел его к этому выводу?

"Цари и царства сменяют друг друга, - говорил Иерусалимский патриарх. - Так было в ветхозаветные времена, так продолжалось и после пришествия Христова. Все бренно в этом мире, и власть земная не исключение. Еще властвовали над миром римские тираны, а святая Церковь уже стояла, уже управлялась епископами. Пала Византийская империя, но и под владычеством магометан хранится неповрежденно христианство на ее землях, сохраняется благочестие, ибо непоколебимо в гонениях и притеснениях православное священство. Следовательно, священство превыше царства..."

Искра этой мысли пала на подготовленную почву. Никон никогда не отрекался от впитанного с детства чувства гордости за русское православие. Но если вопрос стоял о первенстве священства перед царством, Никон готов был забыть все обвинения против греков, смириться с их гордыней и использовать ее для укрепления власти архиерея на Руси. Царь и двор хотят единства с греками - он пойдет дальше их, но к своей цели! Греки хотят называться в Москве учителями - он найдет им дело к конечной славе церкви Российской. Ученые малороссы горят желанием исправлять русские книги - они будут использованы для создания единых печатных книг, достойных первой и величайшей Поместной православной церкви. Иллюзию единства славянского православия с христианством "учителей веры" - греков - стоило поддержать потому, что это мнимое единообразие импонировало царю, а отдаленные греки в качестве наставников выглядели симпатичнее, чем местные "ревнители", из которых каждый был убежден, что знает истину, а все несогласные есть церковные мятежники, противящиеся преданию святых апостолов и достойны изгнания из Христова стада. Никон сам был таков: и он, в числе "ревнителей", заставлял в бессилии плакать патриарха Иосифа, но был достаточно прозорлив, чтобы не сыграть такую же роль. Грек предложил ему не просто выход, но возвышенную идею, служение которой оправдывало все жертвы.

Окрыленный после бесед с Паисием личной, а не царской или "ревнитель-ской" миссией, Никон устремился к архипастырскому престолу. В 1649 г. он был посвящен на Новгородскую митрополию, оставленную дряхлым Аффонием. Тот приветствовал преемника возгласом: "Благослови мя, патриарше!" "Нет, отче святый, я грешный митрополит, а не патриарх, ты меня благослови", -ответил Никон. "Будешь патриархом! - рек старец. - Потому благослови меня первым". И, приняв от Никона благословение, сам его благословил.

Утверждая высоту пастырской власти, новый митрополит на Софийском дворе лично разбирал распри и творил суд праведный. Во время голода открыл погребную палату, чтобы каждый день кормить 200-300 бедняков. Каждую неделю из митрополичьей казны бедным раздавались деньги, каждое утро приходящим вручался каравай хлеба. Из личных денег каждый раз давал Никон бедным рубль или два. Для тех, кто требовал ухода, митрополит устроил четыре богадельни, испросив у государя средства на их содержание. Получив от царя разрешение рассматривать вины заточенных в тюрьмах, Никон спасал неправедно осужденных и отпускал на волю покаявшихся. Он с гордостью рассказывал, как многих спас от бед и к радости государя надзирал за царскими властями, не давая творить народу обид и разорения.

По самоощущению, переданному его келейником Иоанном Шушериным, Никон был Священного Писания изрядный сказатель, бо го вдохновенной беседой украшен, глас имел благоприятен и слушающим увеселителен, а непокоряющимся Богу и святой Церкви страшен. Не было тогда, вспоминал Никон, не только равного мне архиерея, но и подобного! Не ленясь, как многие, часто сам совершал я литургию в храме святой Софии Новгородской, особенно по воскресеньям и в праздники. Когда почти никто не говорил проповедей - по воскресеньям и праздникам - учил народ слову Божию. Ради тех сладостных поучений многие из далеких приходов шли к литургии в соборную церковь. В Софии паства слушала сладостное пение греческое и киевское, какое Никон прежде всех завел 7. Чтобы люди почитали храм и священный чин, истово заботился митрополит о церковном украшении, благочинном одеянии и довольном содержании церковнослужителей. Нет, не зря царь Алексей Михайлович день ото дня к Никону все большую любовь простирал, все желания митрополита исполняя!

В Великий Новгород часто приходили царские послания, исполненные мудростью (не от Стефана ли Вонифатьевича?) и любовью к митрополиту. Алексей Михайлович постоянно изъявлял желание видеть Никона в Москве и наслаждаться беседой с ним. Несмотря на отговорки, что в епархии еще много дел подлежит устроению, каждую зиму царь призывал Никона в Москву и подолгу не отпускал. Столица тогда кишела разными мнениями, все отстаивали свои взгляды. Паисий Иерусалимский оставил в России подопечного - Арсения Грека, но тот по доносу других греков был сослан на Соловки. Паисий не унывал и прислал в Москву знавшего славянский язык Назаретского митрополита Гавриила. Тот читал в московских храмах проповеди, переводил книги, беседовал с царем и церковными властями. Никон хорошо помнил настойчивость, с которой грек указывал ему на неисправность русских богослужебных книг и обрядов, требовал сопоставления их с греческими.

Вскоре на помощь Гавриилу Паисий прислал в Москву Гавриила-Власия, митрополита Навпакта и Арты, давно сотрудничавшего с русской разведкой на Востоке. Рекомендованный Паисием как "премудрый учитель и богослов великия церкви Христовы", каких "в нынешних временах в роде нашем не во многих обретается", митрополит был уполномочен "отвечать за нас во всех благочестивых вопросах православныя веры". Аналогичную рекомендацию дал Гавриилу-Власию патриарх Константинопольский Иоанникий. Греки оказывали усиленное давление на московское правительство и наедине беседовали с Никоном об исправлении русских книг и обрядов, не забывая о "милостыне" для своих епархий.

Общаясь с греками, царем Алексеем Михайловичем и Стефаном Вони-фатьевичем, Никон сохранял добрые и дружеские отношения с имевшим большое влияние кружком ревнителей благочестия. Нетрудно было догадаться, что объединяло столь разных людей, как, например, Аввакум и Федор Ртищев, Стефан Вонифатьевич и Гавриил-Власий. Все они признавали главенство царя Алексея Михайловича над Российской церковью и его мессианскую роль в мировом православии. Противником для разных по взглядам на церковные книги и обряды людей неожиданно для многих оказался самый безобидный из иерархов, не принадлежавший явно ни к одному направлению - патриарх Московский Иосиф.

Патриарх долго молча сносил вмешательство в церковные дела придворных, а особенно царского духовника и ревнителей благочестия. Иосиф видел, что его оттесняют от управления Церковью, лишают инициативы в поставлении архиереев, настоятелей монастырей и протопопов. Конец его терпению пришел зимой 1649 г., когда царь указал провести церковный собор о единогласном пении. Алексей Михайлович ясно дал понять, что желает утверждения единогласного пения и осуждения церковной службы, исполняемой одновременно множеством голосов, поющих и читающих разные тексты. Патриарх взбунтовался.

Церковный собор, собравшийся в государевом дворце 11 февраля, подавляющим большинством во главе с патриархом постановил, что от введения в некоторых храмах на Москве единогласия учинилась молва великая и православные люди всяких чинов из-за долгого и безвременного пения от церквей Божиих стали отлучаться. Посему собор уложил: как было богослужение во всех приходских церквах прежде, так тому и быть, а вновь ничего не всчинать. Сторонники единогласия были повержены.

Конечно, патриарх Иосиф был кругом не прав. Иоанн Златоуст в толкованиях на послания апостола Павла порицал службу в несколько голосов одновременно как "беснование", сходно высказывался и Иоанн Богослов. Московский Стоглавый собор в XVI в. запрещал многогласие, "новый исповедник" Московский патриарх Гермоген писал о несоответствии многогласия уставу святых отцов и преданию апостольскому, объяснял, что оно "нашего христианского закона чуже". В XVII в. укоренение многогласия, ускорявшего церковную службу, вызывало суровые нарекания благочестивых людей, а единогласия церковные власти доселе не ограничивали. Всякому было ясно, что Дух Святой (как писал инок Ефросин) повелевает петь не просто, но разумно, то есть не шумом, не украшением голоса, но чтобы знать поемое самому поющему и слушающим пение смысл речей можно было ведать.

Однако Никон, привыкший к шумным спорам в кружке ревнителей благочестия, не ожидал, что столь сдержанный и тихий человек, как Стефан Вонифатьевич, будет в ярости публично изрыгать проклятия на патриарха, архиереев и сам церковный собор, да еще напишет эти ругательства в челобитной к своему духовному сыну царю Алексею Михайловичу Еще удивительней было, что патриарх Иосиф не испугался этих проклятий и гнева государя, но в соборно утвержденной челобитной требовал суда над хулителем церкви по Уложению 1649 г., подразумевавшем смертную казнь: "Пожалуй нас, богомольцев своих, не вели, государь, своей государевой Уложенной книги нарушить!" Отвага Иосифа объяснялась поддержкой его мнения архиереями и приходскими священниками. И так уже большая часть духовенства косо смотрела на затеи ревнителей благочестия и страшилась их фанатизма. Истовая, продолжительная церковная служба с единогласным, последовательным пением и чтением, необходимая, как указывал Иосиф, для монастырей, была столь обременительна для обычных прихожан, что многие предпочитали не ходить в церковь 8.

Решение собора 1649 г. было, с точки зрения Никона, чрезвычайно опасным. Оно опиралось на соображения практического удобства духовенства и прихожан, а не на высший, надчеловеческий авторитет. Однако Никон сознавал, что действия Иосифа и церковного собора полезны для него, а значит, для церкви. Царь и его окружение почувствовали необходимость иметь на патриаршем престоле не просто единомышленника, но человека, способного "скрутить" разболтавшееся духовенство, твердой рукой вести Церковь по нужному власти курсу. Алексей Михайлович мог защитить Стефана Вонифатьевича от суда, не утвердить решения церковного собора, проявить к Иосифу свою неприязнь - и он сделал это, демонстративно приглашая в храмы, которые хотел посетить, митрополита Никона, служившего литургию не только единогласно, но с греческим и киевским пением. Но без решения церковных властей царь не мог заставить священников отказаться от многогласил, помешать им следовать собственному рассуждению, а не указанию свыше.

Никон слишком верил в необоримую силу своего духа, в предопределенность высокого пути, чтобы увидеть предупреждение в том, как царская власть одолела патриарха Иосифа. Тот был убежден, что Русская церковь находится в полном единстве с четырьмя восточными патриархами, и не мог долго отказывать царю, требовавшему обратиться за разъяснениями о единогласном пении к патриарху Константинопольскому. Иосиф полагал, что сможет получить объективный ответ, учитывающий допустимую разницу в обычаях Поместных церквей. Но Алексей Михайлович не зря посылал на Восток богатую милостыню, а Посольский приказ имел глубокие связи в среде константинопольского духовенства, да и у турецких властей. От имени константинопольского собора в Москву пришел заказанный царем ответ: патриарх лично написал Иосифу, что при богослужении единогласие не только подобает, но непременно должно быть, и напомнил, что Константинопольская церковь есть источник и начало всем Церквам. Под давлением царя престарелый Иосиф сдался.

В 1651 г. в Москве был собран новый церковный собор, подчинившийся решениям константинопольского патриарха: "Петь во святых Божиих церквах чинно и безмятежно на Москве и по всем градам единогласно... псалмы и псалтирь говорить в один голос тихо и неспешно со всяким вниманием". Тогда Никон не придал значения повороту, произошедшему в отношении патриарха Иосифа к грекам, а поворот этот был значителен. Московский собор под председательством патриарха не счел нужным даже упомянуть о решениях константинопольского, но демонстративно сослался на русский источник - постановление Стоглавого собора XVI века.

Более того, московский собор принципиально отверг на будущее согласование древних русских церковных книг и обрядов с греческими. Не в силах бороться с окружением царя, патриарх отвергал официальную грекофилию как оружие светской власти против российского священства. Пройдет время, и Никон должен будет пойти по тому же пути. Тогда он вспомнит вызывавшие насмешку жалобы Иосифа, что "уже третье лето есть биен от свадник, терпя клеветные раны", когда сам захочет воскликнуть: "Переменить меня, скинуть меня хотят!" Но учиться на чужом примере будет поздно...

Сочувствовать Иосифу в 1649-1650 гг. Никону мешало не только самомнение, но и грозные события в епархии. Восставшие граждане бревном вышибли ворота Софийского дома, в котором Никон спрятал воеводу и тех дьяков и стрелецких голов, что сумели бежать под защиту митрополита. Остальные были убиты или брошены в застенки вместе с немцами, скупавшими по указу боярина Б.И. Морозова хлеб, мясо и рыбу в голодное время. Никон, вскинув руки, пытался остановить народ, и пал под ударами камней и дубин как "самый заступник изменничей и ухранитель". Благонамеренные граждане защитили упавшего, а устрашенный преступлением народ рассеялся, не разгромив митрополичьих покоев, где был скрыт воевода.

Очнувшись, Никон приказал звонить в большой колокол Святой Софии, собрать всех архимандритов и игуменов Великого Новгорода. С иконами и крестами духовенство двинулось по мосту на Торговую сторону. Народ пропустил их до собора Знамения Богородицы и позволил совершить литургию, после которой израненный Никон на санях поехал на Ярославово дворище, где бушевало народное собрание. "Если зрите во мне какую вину или неправду к царю или Российскому царствию, то мне сказав, убейте меня!" Возмутители не подняли на него руку, толпа стала расходиться. Никон велел отвезти себя в Софийский собор и поименно проклял главных бунтовщиков. Но это не остановило новгородцев. Послав царю Алексею Михайловичу челобитную об очищении государства Российского от изменников, они освободили из темницы прикованного цепью за шею митрополичьего дворецкого Ивана Жиглова и избрали его воеводой, придав в помощь других избранных начальников.

Близ Новгорода поставили стражу, слугам митрополита опасно было ходить по городу, он отсиживался на Софийском дворе, но не прекращал борьбы с восстанием. Никон нашел человека, способного тайно доставить в Москву его послание, вступил в переговоры с богатыми и влиятельными новгородцами, убеждая ради спасения города склонить народ повиниться перед государем. От Алексея Михайловича Никону были тайно доставлены две грамоты. Одна содержала похвалы его действиям, другая предназначалась для объявления народу перед земской избой. Она гласила, что новгородцы должны просить у митрополита прощения своим великим согрешениям. Если митрополит простит, то и великого государя будет милость, иначе все будут смерти преданы.

Наступающая на город армия князя Ивана Хованского заставила восставших прислушаться к обещанию Никона в случае покаяния добиться у государя прощения участникам волнений. Церемония покаяния была обставлена пышно. Новгородцы в Софийском соборе со слезами просили Никона о заступничестве. После трехчасового поучения митрополит отпустил им грехи и освободил от проклятия. Новгород успокоился, хотя митрополит не думал о всепрощении. По его указаниям до подхода карательной армии без шума были схвачены и заточены триста человек. Хованский вступил в город и сообщил Никону, что решение о наказаниях возмутителей возложено на митрополита. Духовный отец Новгорода одного велел обезглавить, Ивана Жиглова с десятком "главных завотчиков" сечь кнутом и сослать в Сибирь, остальных бить батогами и разбросать по тюрьмам, а некоторых освободить.

После восстаний в столице и других городах в 1648-1649 гг. искры недовольства тлели повсеместно, в соседнем Пскове пылал настоящий пожар. Купцы, продававшие хлеб за границу и взвинтившие цены, были перебиты, как государственные изменники, воевода брошен в темницу. Славленый полководец князь Федор Федорович Волконский-Меринов взялся подавить восстание силой убеждения, вошел в город без войска и с проломленной головой сидел в застенке вместе с архиепископом. Слух о жестоком подавлении восстания в Новгороде мог помешать усмирению псковичей, они способны были расправиться с арестованными.

По совету Никона командующий карательной армией Хованский посылал для переговоров множество дворян и горожан. Никон писал новоизбранному совету Пскова и всем гражданам, обещая в случае раскаяния выступить их заступником перед царем. "Передайте своему митрополиту, - заявили псковичи, - что его мы отписок не слушаем. Будет с него и того, что Новгород обманул, а мы не новгородцы, повинных нам государю слать незачем и вины над собой никакой не ведаем!" "Хотя бы и большая сила ко Пскову пришла, - заявили они, - так не сдадимся!" Первыми атаковав царские войска, горожане отбросили их от стен и день за днем ходили на вылазки. Никону раньше, чем в столице, стало известно о поддержке псковичей крестьянами, отряды которых практически окружили войско Хованского под городом, как и о переходах солдат на сторону восставших. Послания Новгородского митрополита помогли остудить слишком горячие головы в Боярской думе. На переговоры с восставшими был отправлен епископ Коломенский Рафаил с большой свитой духовенства.

Псков, как и Новгород, должно было умиротворить священство, а не царство. Успех переговоров предопределили милостивые условия, которые священнослужители сумели выговорить у светской власти перед отъездом из столицы. Царь Алексей Михайлович, согласно желанию Никона и его единомышленников в освященном соборе, снимал с псковичей обвинение в государственной измене и позволял объявить им свою милость. Восставшие получали прощение, "не принося своих вин", только освободив арестованных и впустив в город нового воеводу. Разумеется, после "утешения" восстания главных смутьянов можно было тайно схватить, но в целом дело закончилось мирно 9.

Никон показал самодержцу силу священства в поддержании внутреннего мира, столь драгоценного для России, едва оправившейся от гражданской войны начала XVII в. и вновь сотрясаемой народными бунтами. Алексей Михайлович понимал, что если во время восстания 1648 г. он потерял пуговицу, отверченную излагавшим требования москвичей простолюдином, то при другом стечении обстоятельств он мог потерять голову, что и произошло с его братом Карлом 10, или столицу, подобно брату Людовику" 11. Знали в Москве и о кровавом восстании в Турции 12. Российское правительство, первым в Европе разорвавшее отношения с цареубийственным английским народом и последовательно боровшееся за реставрацию Стюартов, не могло не связывать успех парламентского мятежа с жестокой религиозной смутой, много лет потрясавшей островное королевство. Укрепление веры и Церкви было необходимо Алексею Михайловичу не только для внешнеполитических успехов, но и для поддержания трона. Начинать следовало с себя.

В начале 1652 г. царь решил перенести в Успенский собор Кремля мощи низвергнутых его предшественниками московских первосвященников: митрополита Филиппа с Соловков, патриархов Иова из Старицы и Гермогена из Чудова монастыря. Убиенный по приказу Ивана Грозного Филипп был самым важным в глазах Никона - за его останками он поехал из Москвы лично, презрев непогоду 13. Даже в устье Онеги ветер поднимал большие валы, но Никон не устрашился вывести флот в бурное море. Ужасный шторм унес в пучину ладью с государевым дьяком и дворянами, прочие были выброшены на берег. Никон сел в новую ладью и повел караван к Соловкам. Он знал, что храним благодатью Божией и не погибнет, пока не исполнит миссию освобождения Российской церкви от власти земных владык. Взяв мощи Филиппа митрополита на Соловках, Никон под плач монахов тронулся с ними к Москве. В городах и селах люди выходили встречать святыню с крестами и иконами. В разгар триумфального шествия Никон получил от царя весть, что умер патриарх Иосиф, просивший похоронить себя у ног многострадального Иова. Никон отмахнулся от этой подробности, его увлекли слова: "ожидаем тебя, великого святителя, к выбору".

Не как удобный государю кандидат в патриархи пришел Никон к Москве, но как завоеватель с непобедимым оружием - благодатью Божией и мощами святого Филиппа, чтобы заставить власть светскую всенародно покаяться в притеснениях и оскорблениях, какие она нанесла власти духовной. Огромные толпы народа и все духовенство, включая крайне дряхлого владыку Ростовского и Ярославского Варлаама, двинулось навстречу Никону. Варлаам скончался, немного не дойдя до мощей. Алексей Михайлович со своим двором не отставал от духовенства, подавая пример благочестия.

В присутствии бояр, духовенства и бесчисленного народа царь целовал мощи Божьего угодника и приветствовал их "пришествие" в Москву, "чтобы разрешить согрешение прадеда нашего, царя и великого князя Иоанна, совершенное против тебя (Филиппа. - А,Б.) неразсудно завистию и несдержанною яростию" 14. Преемник кровавого тирана на престоле признавал конечную победу мученика над мучителем, духовного пастыря над светским владыкой. "Преклоняю сан свой царский, - обращался Алексей Михайлович к мощам митрополита Филиппа, -за согрешившего против тебя, да отпустишь ему согрешение своим к нам пришествием, да уничтожится поношение, которое лежит на нем за твое изгнание; пусть все уверятся, что ты примирился с ним. Умоляю тебя и честь моего царства преклоняю пред честными твоими мощами, повергаю к молению всю мою власть, приди и прости оскорбившего тебя напрасно... Оправдалось на тебе евангельское слово, за которое ты пострадал, что всякое царство, разделившееся внутри себя, погибнет; и теперь у нас нет прекословящих тебе, нет ныне в твоей пастве никакого разделения".

За покаянием перед Филиппом самодержец просил благословения у Никона. Тот с мощами вступил под своды кремлевского Успенского собора, куда три дня непрерывно шли толпы народа, исцеляясь у раки святого и от возлагаемых рук Никона, прославляя двух митрополитов, почившего и ныне здравствующего. Богатые дары получил Никон от государя - села и деревни в доход новгородского Софийского дома, множество одежд, вид которых мог вспомнить и в старости... Главная награда воспоследовала 25 июля 1652 г., когда на новгородское подворье явилась толпа духовных и светских чинов звать в Успенский собор избранного патриарха. К их удивлению, Никон отказался идти. И в другой раз отказался, и в третий, еще решительнее. Пришлось царю послать величайших бояр, чтобы против воли вести Никона в собор. Но и там, называясь смиренным, неразумным и недостойным, Никон отвечал отказом, пока царь не пал на колени со всем народом, со слезами моля его стать верховным пастырем всему государству.

Никон потребовал у царя и чиновных людей клятвы слушаться его - "иначе не буду патриархом". Слова его речи вошли в историю: "Мы, русские, зовемся христианами, ибо святое Евангелие, и вещания святых апостолов, и святых отцов, и всех семи Вселенских соборов, правила святых отцов, и царские законы, и церковные догматы - приняли все от православных греческих церквей и святых вселенских патриархов. На деле же не исполняем мы ни заповедей евангельских, ни правил святых апостолов и святых отцов, ни законов благочестивых греческих царей. Если хотите вы, чтобы был я у вас патриархом, то дайте слово и сотворите обет в сей святой соборной и апостольской церкви перед Господом и Спасителем Иисусом Христом, и пред святым Евангелием, и пред пречистой Богородицей, и пред ангелами и всеми святыми. Обещайте, что будете держать евангельские Христовы догматы и правила святых отцов, и благочестивых царей законы сохраните. Если неложно обещаете, - звучал голос Никона в Успенском соборе, - и будете нас слушаться во всем как начальника, и пастыря, и отца краснейшего, что буду вам говорить о Божиих догматах и правилах, за это по желанию и по просьбам вашим не отрекусь от великого архиерейства!"

"Царь выдал нас головою митрополиту, - говорили бояре,- никогда нам такого бесчестья не было!" Но Алексей Михайлович поклялся и все последовали его примеру. 25 июля 1652 г. он поставил духовную власть в России на должную высоту. Новгородский митрополит согласился вступить на ступень высшего архиерейства. Духовная власть настолько выше мирской, насколько небо выше земли, считал патриарх. И он призван укоренить эту духовную власть в государстве. Не сразу сформировались его убеждения и архипастырь не спешил открывать их людям. Но основные идеи патриарха Никона мы можем довольно точно реконструировать по большому числу источников. Они не излагались и, видимо, не обдумывались систематически, в духе философской концепции, однако у патриарха был свой, весьма яркий, образ мира, представленный нам как бы отдельными взмахами кисти, в разное время высказанными тезисами и аргументами. Вот важнейшие.

Два меча владычества утвердил Христос - духовное и мирское, архиерея и царя. Царь - меч в защиту страны, закона, правды, вдов и сирот на земле. Архиерей же руководит душами и кого свяжет на земле, те будут связаны на небесах. Архиерей требует, чтобы царь творил все по православным законам. Архиерей самого царя венчает на царство и может связать его по заповедям Божиим. Священнослужителю обязан исповедоваться царь, а не наоборот, Архиерей может, наконец, выступать против царя, не как против законного владыки, но как против отступившего от закона. Тот, кто должен мечом приводить людей в покорность архиерею, обязан сам ему послушание иметь.

Господь сотворил на небе два светила - солнце и луну: солнце нам указывает на власть архиереев, оно светит днем, как архиерей душам; меньшее же светило светит ночью, как светская власть телу. Как месяц берет свой свет от солнца, так царь принимает посвящение, помазание и венчание от архиерея, от него берет истиннейшую силу и власть. Всё связано в мире и не может существовать друг без друга. Мирские люди ищут у архиереев душевного спасения, а духовные требуют от мирских обороны от неправды и насилия: в этом они не выше один другого, но каждый имеет власть от Бога.

Однако светская власть, высящаяся над духовной в мирских делах, занимается частными отношениями. А в вещах духовных, касающихся всех, архиерей выше царя.

Царь здешним вверен есть, архиерей небесным, считал Никон. Царь телам вверяем есть, иерей же - душам. Царь оставляет долги имениям, священник же долги согрешениям. Тот принуждает, а этот утешает. Тот имеет оружие материальное, а этот духовное. Тот воюет с супостатами, этот же с началом и миродержателем тьмы века сего. Посему ясно: священство царства преболе есть!

Хоть и честен с виду царский престол от приделанных к нему драгоценных камений, обивки и злата, царь подлежит суду, как получивший право на земле управлять и иметь высшую власть. Священства же престол поставлен на небесах. Кто это говорит? Сам небесный Царь: "Елика бо аще свяжете на земли, будут связаны на небесех". Что может быть равно такой чести? От земли начало суда приемлет небо, потому что между Богом и человеческим естеством стоит священник, его рука помазует царя и над головой царя. Этим показывает Бог, что священник больший властелин, ибо меньшее от большего благословляется!

Христос сказал: "дадеся им всяка власть на небеси и на земли оставляти грехи". Кому же такая власть дана? Святым апостолам и преемникам их архиереям, а не царям. Патриарх есть одушевленный образ Христов, делами и словами в себе выражая истину, а митрополиты, и архиепископы, и епископы - образ учеников и апостолов Христовых.

Как подлинный ревнитель благочестия, под священством Никон подразумевал исключительно себя, не думая об укреплении церкви как общественного организма. Все, независимо от сана, должны были безоговорочно повиноваться ему или исчезнуть с пути властелина истины. Первыми подвернулись ревнители, поднявшие крик, когда Никон запретил пускать их не то, что в Крестовую палату, где восседал среди архиереев, как Христос с апостолами, но даже на порог патриарших хором. Они не могли понять: "Не может стоять царство, управляемое сеймами многонародными, и не должен патриарх, сей образ Христов на земле, давать над собой волю попам гордящимся"! Да были ли ревнители друзьями Никону? Когда он вез с Соловков мощи св. Филиппа, Аввакум Петров с товарищами просили царя поставить в патриархи простого попа Стефана Вонифатьевича, желая дальше Церковь злочестивым своим советом управлять, а лучше сказать - уничижать. Царский духовник увидел непосильность такого служения, но Никону пришлось кланяться и ласкаться к ревнителям, чтобы они поддержали перед царем просьбу Стефана поставить на патриарший престол достойного.

Сильные любовью царской, привечаемые во дворце и боярских дворах, ревнители желали видеть патриарха в подчинении, как Иосифа. Они надеялись, что Никон будет строить Церковь, прилежно внимая советам Иоанна Неронова и других попов! Выброшенные за ворота патриаршего двора ревнители по всей столице честили самовластие Никона. Да поздно. Недаром он взял с царя и его приближенных клятву слушать патриарха беспрекословно! Однако допустить, чтобы они сеяли в неокрепших умах царя и бояр смуту, Никон не мог. Не дожидаясь, пока ревнители благочестия дадут повод для расправы, патриарх создал его сам.

Перед Великим постом 1653 г. Никон разослал по московским церквам указ о поясных поклонах и трехперстном крестном знамении: "По преданию святых апостолов и святых отцов не подобает в церкви метания творити на колени, но в пояс бы вам творить поклоны; еще бы и тремя перстами крестились". Указ противоречил древней традиции и отрицал постановление Стоглавого собора, гласившее: "Иже кто не знаменается двемя персты, яко же и Христос, да есть проклят". Но Никон не желал ставить себя в более легкое положение, чем патриарх Иосиф, восставший против власти ревнителей и сломленный ими. Как вызов на бой, Никон первому послал указ Иоанну Неронову в Казанский собор.

Сердце озябло и ноги задрожали у его бывших товарищей. Не в силах противиться указу патриарха и не желая выполнять его, Иоанн Неронов на целую неделю скрылся в Чудов монастырь и, запершись, молился, оставив Казанский собор на бестрепетного Аввакума. Заговорили ревнители, что зима настает и приспевает время страдания. Они подали на Никона обличительную челобитную царю, но тот, как и следовало ожидать, отдал ее патриарху. По доносу недовольных ревнителями священников Никон велел арестовать попа Логгина, Неронов выступил его защитником. "Господь говорил, - кричал на освященном соборе Иоанн, - "Любите враги ваша, добро творите ненавидящим вас". А тебе, - тыкал он пальцем в Никона, - кто хочет добра, тех ты ненавидишь; любишь, жалуешь и слушаешь клеветников и шепотников! Клевета на добрых людей доходит к тебе за пятьсот и за тысячу верст. Восстал ты на своих друзей, а на их место поставил тех, кого раньше называл врагами Божиими и разорителями закона Господня. Обвиняешь людей в том, что они прихожан мучат, а сам беспрестанно и по воскресеньям даже приказываешь бить и мучить. Ныне от тебя боголюбцы терпят беды и разорения. Не знаю, почему это собрание называется собором церковным, ибо от него закон Господень терпит укоризны и поношения. Такие соборы были на великих святителей Иоанна Златоустого и Стефана Сурожского!"

Среди вопивших, что Никон - недостойный патриарх, не было голоса Стефана Вонифатьевича, молчал царский дворец. Алексей Михайлович жалел своих друзей, но против Никона не пошел. Патриарх содрал с Иоанна Неронова скуфью и, лишив священства, заточил в Спасо-Каменном монастыре. Лишил он священства и Логгина, который при расстрижении Никону в глаза наплевал, а когда содрали с него однорядку и кафтан, он и рубаху патриарху бросил. Даниила Никон расстриг и сослал в Астрахань, а Аввакума с женой и малыми детьми отправил в Сибирь.

Теперь руки Никона были свободны и его не трогали вопли, долетавшие до Москвы из каменных мешков и сибирских далей. Напрасно писали ревнители благочестия Стефану Вонифатьевичу, царю, царице и придворным, что они, как новые мученики, гонимы и томимы за проповедь христианского закона и учения, за желание спасти православные души. Напрасно обличали реформы Никона и грозили небесными карами за отступление Русской церкви от благочестия. Царь запретил подавать себе такие челобитные, его духовник Стефан призвал слушать патриарха без рассуждений и не прекословить ему ни в чем, ибо сам царь положил свою душу и всю Россию на патриархову душу.

Писания староверов, как искры, рассыпались по стране, но сильного возмущения народа не произошло. Ликвидировав соперников по влиянию на царя, Никон отнимать двуперстие у народа не спешил, приступил к делу не торопясь, давая людям привыкнуть к переменам. На соборе русских иерархов в 1654 г. он объявил, что ряд богослужебных обрядов не согласуются с древними русскими и греческими книгами. Никон упомянул время совершения праздничного богослужения, некоторые молитвы, обычаи оставлять царские врата открытыми при литургии, не полагать мощи под престолом при освящении храма и класть антиминс под покровом при евхаристии, употреблять земные поклоны вместо малых в четыредесятницу, разрешать второженцам и троеженцам петь и читать на амвоне.

Предложенные изменения были невелики, но они показывали, что в русской церковной практике есть "новоизобретенные" чины и обряды, уклонения от истинного благочестия. Недаром Никон собрал на собор лишь зависимых от него церковных иерархов, не случайно строил свои вопросы к собору хитроумно: "И о сем прошу решения - новым ли нашим печатным служебникам последовати или греческим и нашим старым, которые купно обои един чин и устав показуют?" Во избежание разномыслия патриарх просил первым ответить на его вопросы царя Алексея Михайловича. Епископ Павел Коломенский осмелился выступить против мнения царя, ссылаясь на старые рукописи. Никон его бросил в темницу, жег огнем - и наступила тишина и единение в соборе освященном.

Чтобы закрепить успех, немедленно после собора Никон послал грамоту к Константинопольскому патриарху Паисию с двадцатью семью вопросами, на которые просил дать соборно утвержденный ответ, заранее признавая высший авторитет восточных иерархов в русских церковных делах. Однако дожидаться ответа не стал (как оказалось, справедливо). Воспользовавшись приездом в Москву Антиохийского патриарха Макария и Сербского архиепископа Гавриила, Никон собрал новый собор. Его открытию предшествовало действо, ещё раз показавшее народу, кто в России хозяин.

В Неделю православия 1655 г. богослужение в кремлевском Успенском соборе было особенно пышным. В присутствии российских и иностранных архиереев московский патриарх довершил начатую ранее расправу с иконами "франкского письма" 15. Моровую язву, солнечное затмение и другие бедствия приписывали россияне отданному Никоном год назад приказу выцарапывать глаза таким иконам. Народ волновался, в адрес патриарха неслись угрозы. В присутствии царя, придворных и духовенства, при огромном стечении народа патриархи Московский и Антиохийский предали анафеме и отлучили от Церкви всех, кто изготовлял или держал у себя "франкские" иконы. Показывая народу конфискованные образа, Никон разбивал их в щепки об пол и объявлял имена сановников, у которых они найдены. Царь стоял с непокрытой головой и лишь когда патриарх приказал сжечь щепки, тихонько попросил предать их земле, а не огню. Никон соблаговолил согласиться.

После расправы патриарх Московский произнес проповедь против двоеперстного крещения, утверждая, что православными оно нигде в мире не употребляется, и заставил патриарха Макария подтвердить свои слова. В тягостном молчании расходились люди с богослужения, закончившегося оскорблением народных верований, но ни один не посмел возразить духовному владыке. Можно было открывать церковный собор.

В марте 1655 г. на соборе с участием греков Никон закрепил решение об исправлении русских церковнослужебных книг и обрядов по образцу древних и истинных греческих. Оценка его мотивов затруднена тем, что сам Никон, не говоря о современниках, характеризовал их по разному, при этом все публичные доводы, начиная с важнейших, были ложными. Служебник 1656 г. уверял, что на соборе в Москве первым делом была оглашена грамота патриарха Паисия о решениях константинопольского собора. Похвалив "возлюбленного брата и сослужебника", Константинопольский патриарх благословлял его на устранение разногласий в обрядах, положительно ответил на все 27 вопросов Никона и указал на другие подлежащие исправлению "нововведения" Русской церкви.

В действительности грамота не могла читаться перед собором: она пришла в Москву через два месяца после его окончания. Константинопольское духовенство московские затеи не поддержало, а Паисий предостерег Никона от внесения раздоров в Церковь: "Ты жалуешься сильно на несогласие в кое-каких порядках, существующих в Поместных церквях, и думаешь: не вредят ли эти различные порядки нашей вере? В ответ на это мы похваляем мысль - поелику кто боится впасть в малые погрешности, тот предохраняет себя от великих, но исправляем опасение... Если случится, что какая-нибудь Церковь будет отличаться от другой какими-либо порядками, неважными и несущественными для веры, или такими, которые не касаются главных членов веры, а относятся к числу незначительных церковных порядков, каково, например, время совершения литургии или вопрос о том, какими перстами должен благословлять священник, и подобные, то это не должно производить никакого разделения, если только сохраняется неизменно одна и та же вера. Это потому, что Церковь не с самого начала получила тот устав чинопоследований, который содержит в настоящее время, а мало-помалу... Рабу Господню не подобает устраивать свары (2 Тим. 2:24), и особенно в вещах, которые не принадлежат к числу главных, и существенных, и членов веры...".

Соборный ответ Никону гласил, что русские могут креститься и двумя перстами, как греки - тремя, это дело безразличное, "лишь бы только благословляющий и благословляемый имели в мысли, что это благословение нисходит от Иисуса Христа". Даже обвинить Иоанна Неронова и епископа Павла эта грамота помогла лишь постольку, поскольку Никон солгал, написав Паисию, что их книги и обряды противны и Русской церкви, и Греческой, что они вводят совсем новые порядки. В действительности в вопросе о введении трехперстного крещения все было против Никона: древние книги и иконы, старинные сочинения Максима Грека и митрополита Даниила, решение Стоглавого собора и всенародная привычка. Против нового обычая греков ясно говорили их собственные старинные источники. В частности, Никону пришлось собрать еще один церковный собор в феврале 1656 г. и заставить Макария Антиохийского торжественно опровергнуть Сказание о его предшественнике на престоле - святом Мелетии Антиохийском. Тогда восточный патриарх выкрутился, ловко, но ложно, назвав двоеперстие арменоподражательной ересью.

Затем, в Неделю православия 1656 г., на торжественной службе в Успенском соборе Макарий с Никейским митрополитом Григорием и Сербским архиепископом Гавриилом перед всем духовенством, двором и народом явили троеперстное крещение и рекли: "Кто иначе, двумя персты крещение и благословение творит, тот проклят есть!" Мало того, когда вскоре прибыл в Москву Молдавский митрополит Гедеон, пришлось у него и первых троих взять письменное свидетельство, что Православная церковь "предание приняла от начала веры, от святых апостолов, и святых отцов, и святых семи соборов творить знамение честнаго креста тремя первыми перстами правой руки, и кто от православных не творит крест так, по преданию Восточной церкви, еже она держит от начала веры даже до днесь, есть еретик и подражатель армянам, и потому отлучен от Отца, и Сына, и Святого Духа и проклят!"

Лишь после этого в апреле 1656 г. был созван собор русских архиереев и патриарх произнес речь о необходимости исправления русских чинов и обрядов, особенно об искоренении двоеперстия. Никон сослался на послание Константинопольского патриарха Паисия с осуждением двоеперстия, указал на все перечисленные выступления и проклятия, уверил, что двуперстие повелось на Руси совсем недавно, после напечатания в Москве Псалтири еретика Феодорита, указал, какого решения от архиереев ожидает он, их владыка (если, конечно, им не улыбается участь Павла Коломенского). Наконец, сторонники двуперстного крестного знамения были соборно отлучены от Церкви и прокляты.

Неясно, кто на московских соборах 1655 и 1656 гг. был инициатором. Никон изо всех сил показывал, что опирается на высший авторитет восточного духовенства и следует советам патриарха Макария Антиохийского: "Я русский, сын русского, но мои убеждения и моя вера греческие". Такова была позиция царя Алексея Михайловича со многими боярами: светская власть, по крайней мере на публичном уровне, не меньше Никона желала полного единения Русской церкви с Восточной. Когда Никон воспротивился мнению Макария, что на Богоявление надо освящать воду дважды, государь бросился на него с бранью: "Ты мужик, блядин сын!" "Я твой духовный отец, зачем ты оскорбляешь меня?!" - кротко сказал Никон. "Не ты мой отец, - отрезал царь, - а святой патриарх Антиохийский воистину мой отец!"

Диалог впечатляет, но тонкость в том, что даже в этом споре Никон настоял на своем. В годы его всевластия неизвестен достоверный случай, когда бы царь решил какой-нибудь связанный с Церковью вопрос против воли Никона. Сомнения современников во всячески превозносимой Никоном инициативной роли патриарха Макария демонстрирует эпизод с переменой церковного облачения. Сочтя, что "рогатый" греческий клобук (его ныне носят русские иереи, кроме патриарха) более ему к лицу, чем русский, Никон понял, что переменить одеяние первых святых митрополитов будет непросто. Предупреждая ропот среди духовенства и прихожан, он втайне велел изготовить клобук по покрою греческих, но по-прежнему белый, с херувимом, вышитым над глазами золотом и жемчугом. Никон долго мерил его перед зеркалом и остался доволен. В соборе он незаметно передал его в алтаре патриарху Антиохийскому. Макарий с обновой в руках подошел к царскому месту и сказал Алексею Михайловичу: "Нас четыре восточных патриарха в мире и одеяние у нас одинаковое. С нашего разрешения поставлен брат наш Московским патриархом - в равном достоинстве с древним благочестивым папой Римским, в знак чего отличается от нас белым одеянием. Если угодно твоему царскому величеству, я желал бы надеть на него этот клобук, который сделал для него, чтобы он носил его подобно нам!" Царь, уловив, что белый клобук на греческий образец свидетельствует о признании особого места Московского патриарха в Православной церкви, сказал: "Батюшка, добро!" Он принял от Макария клобук, поцеловал его, просил Никона снять старый убор и надел ему новый, действительно красивый и величественный 16.

Наиболее несостоятельно мнение, что вносить изменения в русские богослужебные книги и обряды Никона подвигло сравнение текстов авторитетных источников. Несколько лет его сердцу была особенно близка ложь, будто исправление книг и обрядов на московском соборе и после него делалось по древним греческим и славянским книгам, которые между собой согласовались, а в новых московских печатных книгах против них были прегрешения. Подкреплена она была хорошо. Более пятисот греческих книг привез с Востока первый русский учёный археограф Арсений Суханов, не менее двухсот книг прислали тогда в Москву Иерусалимский, Антиохийский и Александрийский патриархи, восточные митрополиты и архиепископы, много древних рукописей было собрано в России 17. Официальная версия гласит, что прочтя их и рассудив, русские и греческие архиереи соборно решили исправить накопившиеся на Руси ошибки в текстах и ритуалах, в том числе в вопросе о перстосложении.

Во-первых, принимая решения об исправлениях обрядов, иерархи этих "древних харатейных" (пергаменных) книг не прочли. Во-вторых, если бы они их прочли, то не смогли бы с чистой совестью "обрести" в древних книгах троеперстное крестное знамение и благословение: на древних иконах каждый мог видеть два перста сложенные, и в ветхих славянских и греческих рукописях люди то же читали. В третьих, при подготовке к печати русские богослужебные книги давно сверялись специалистами-справщиками с древними рукописями 1Х. Эта работа до Никона была не вполне удовлетворительна, но при нем приняла гротескные формы. Справщиком патриарх поставил Арсения Грека, который учился в греческой иезуитской коллегии в Риме, стал мусульманином, потом униатом, за еретичество сидел на Соловках, где его и нашел Никон 19. Доказано, что он и другие редакторы Никона правили книги не по древним, а по новогреческим, отпечатанным в Венеции, Риме, Париже и т. п. местах 20.

Заявляя, что все русские книги испорчены, Никон никогда не проверял, точно ли это так. Но политически его ход был эффективен. О собственном авторитете недавнего пустынножителя среди архиереев было говорить трудно; спускаемая "сверху" идея соединиться во всем с Восточной церковью будила в иерархии ропот. Но в отличие от репрессированных ревнителей благочестия мало кто из архиереев мог возразить против утверждения, что Никон с его греками заранее все старые греческие и славянские книги рассмотрели и нашли их во всем между собой согласными, а в новых греческих московских печатных книгах с древними греческими и славянскими нашли несогласия 21. Дело было в малой начитанности черного духовенства, в страхе быть пристыженными знатоками, а главное - пойти против власти.

Никон всегда требовал, чтобы книги правились по древним славянским и греческим. Но не зная греческого, он никогда не проверял справщиков и во всем полагался на их волю, не слушая тех, кто указывал на их ошибки. Более того, сурово карая противников такой справы, патриарх разрешал издавать книги со старыми, неисправленными чтениями: "Триодь Постную" 1656 г., "Ирмологион" 1657 г. и др. В Иверском монастыре по его благословению было напечатано немало старых книг22, за защиту которых сам Никон грозил отлучением, ссылкой и казнью. Для патриарха важна была не старина, а утвержденность властью, властной силой, а не авторитетом, о котором Никон имел слабое представление. Считая себя боговдохновенным, свыше выделенным, леча больных наложением рук, Никон не уважал даже признанных святых. Когда покаявшийся Иоанн Неронов во время всенощной в Успенском соборе сказал, что неверно троить аллилуйю, ибо святой Ефросин Псковский так делать не велел, патриарх отмахнулся: "Вор-де блядин сын Ефросин!" Всуе произнеся хулу на прославленного среди святых Ефросина, Никон даже не заметил, что успенский протопоп с братией потом стали петь по-старому: аллилуйю дважды, в третье - "слава тебе Боже".

Макария Антиохийского и других греков Никон просил не пропускать ни одного отличия русской церковной практики от греческой, чтобы немедленно и без рассуждений все отечественное переменять как неверное. Но за последовательностью в исполнении сделанных исправлений не следил. Опускать руки в деле церковного исправления патриарх начал уже в 1656 г., после смерти Стефана Вонифатьевича. Не тот ли подталкивал Никона к единению с греками? За ослабление рвения царь Алексей Михайлович пенял Никону в 1662 г., когда он уже оставил патриарший престол и жил в Новом Иерусалиме. Но и на вершине власти в Москве патриарх говаривал, что старые и новые исправленные книги равно добры, и по тем, и по другим можно служить. Столь либеральный разговор Никон допускал со склоняющимися перед властью. А тех, кто гордился своим самомнением, он смирял с яростью, которую считал праведной. Вероятно, соборы 1655 и 1656 гг., на которых сурово обличались и были преданы проклятию сторонники двуперстия, использовались патриархом именно для выявления и усмирения непокорных.

Действительно серьезно, в отличие от реформы обрядов и исправления книг, Никон занимался приращением церковных имуществ 23. Никогда еще не жаловалось патриаршему престолу столько земельных угодий, промыслов, рыбных "ловель" и лесов. Чуть не вдвое увеличилось число принадлежащих Церкви крестьян. Боярские и дворянские роды не осмеливались отказать Церкви в земельных пожертвованиях, сам царь на всякий большой праздник жаловал земли в нарушение своего Уложения 1649 года. По призыву Никона к православным, деньги и драгоценности текли церковным казначеям и ризничим рекой. Архиереи и монастыри сетовали, что Никон отнимал их имущество в пользу патриаршего престола. Патриарх считал: как в царстве государственные имущества должны превосходить богатство частных владетелей, так и в Церкви престол крайнего архипастыря обязан стоять на крепком основании. Вдобавок к государственной казне цари держали имущества дворцовые, которыми распоряжались лично. И Никон создал подобную основу своего могущества - построенные мимо патриаршей кафедры монастыри Крестный, Иверский и Воскресенский.

В 1656 г. на пустом каменном острове он начал строить на государевы средства Крестный монастырь. Через четыре года царь приписал к нему 819 больших поморских дворов. Еще Новгородским митрополитом приметил Никон на Московской дороге малонаселенное место Валдай близ рыбного озера с островами. Приняв патриарший престол, он выпросил его у царя под обитель пресвятой Богородицы Иверской, послал на Валдай людей, выделил значительные денежные средства, церковную утварь и книги. Особое значение патриарх придавал собору Иверского монастыря, который был задуман красивее, обширнее и выше кремлевского Успенского. Чтобы не задержать его постройку, Никон нанял более трехсот каменщиков и наладил кирпичное производство - как только собор был завершен, кирпич пошел на огромные монастырские кладовые, каменные кельи и новую ограду 24.

Обитель должна была стать одним из крупнейших центров православия. Патриарх повелел митрополиту Новгородскому Макарию перенести в новый храм мощи св. Иакова Боровицкого, лично поместил туда части мощей московских святителей и чудотворцев Петра, Алексия, Ионы и Филиппа. С Афона была доставлена копия чудотворного образа пресвятой Богородицы Иверской. Это центральное сокровище монастыря и собора было оправлено в осыпанный каменьями оклад стоимостью 14 тыс. руб. (столько жалования знатнейший боярин мог получить за всю жизнь). Шествие иконы с Афона на Валдай сопровождалось чудесами, прославленными в новосозданной книге "Рай мысленный". Значение святых реликвий подчеркивалось пышностью убранства собора. Его светильник из желтой меди, величиной с большое дерево, с цветами и птицами, был заказан в Западной Европе. Пожертвования, доходы с приписных сел, подарки Никона могли поддержать это великолепие, но патриарх считал необходимым добиться экономической самостоятельности нового религиозного центра. Он приписал к обители владения нескольких монастырей, правдами и неправдами добился передачи Иверскому монастырю десятков сел, рыбных и соляных озер, купил для него множество деревень с крестьянами, наладил сельское хозяйство, промыслы и торговлю. В считанные годы патриаршества Никона Иверский монастырь и его подаренный царем торговый двор в Москве стали крупными хозяйственными центрами.

Многие ругали патриарха за трату сил и времени на неуместное в его сане увлечение хозяйством, называли скопидомом, наживающимся на слезах бедных людей. Однако в своих владениях Никон требовал, чтобы крестьяне и работники были довольны условиями труда и платой. Еще Иверский монастырь не обжился, а патриарх уже писал строителю: "Я слышал, что крестьяне и работники скорбят - мало платишь; и тебе бы отнюдь не оскорблять наймом никаких наймитов и даром никого работать не принуждать... Бога ради, будь милостив к братии, и к крестьянам, и ко всем, живущим во святой обители". "Наймом бы тебе Бога ради, работников не оскорблять, - указывал он позже иверскому настоятелю. - А если денег не хватит - и тебе бы за деньгами прислать к нам к Москве. А рыбные ловли отдать (в аренду. - А.Б,) как можно, чтобы и крестьянам не скорбно было". Крестьянам Никон требовал платить за работу по достоинству, в голодные годы приказывал сокращать оброк на тысячу рублей, засчитывать монастырские работы льготно сразу в три тысячи рублей оброка, не брать продовольствия у пострадавших от наводнения и т. п. "А будет, волею Божиею, - завещал патриарх, - которого года учинится у них, крестьян, хлебный недород или водное потопление, и вам бы по тому ж делать, бояся Бога, по рассмотрению".

Строительство полностью самостоятельного, не приписанного даже к патриаршей кафедре Иверского монастыря, завершилось открытием в нем типографии. Нарушив монополию государева Печатного двора, Иверская печатня начала большими тиражами издавать церковно-служебную литературу, ориентируясь на читательский спрос и планируя экономический эффект. Даже потеряв московскую кафедру, Никон имел возможность издавать здесь книги по своему вкусу, продолжая, несмотря на недовольство правительства, именовать себя в них святейшим патриархом.

Иверский монастырь был задуман как символ единения русского, украинского и греческого православия. На это указывали собранные в нем святыни, об этом говорил и состав братии, куда Никон пригласил с православного Востока греческих монахов, из Киева - ученых книжников и музыкантов, соединив их с россиянами. Однако это был лишь первый, пробный шаг патриарха.

Среди сёл, купленных в Иверский монастырь, было расположенное недалеко от Москвы Воскресенское. Приезжая сюда наблюдать за хозяйством, патриарх думал, что там неплохо построить монастырь, чтобы жить в кельях, а не в крестьянских домах. За мыслью последовало дело: близ реки Истры поднялись к небу маковки монастырской церкви, выросли кельи. На освящение храма Никон пригласил царя Алексея Михайловича. Тот написал с обратной дороги в Москву, что сам Бог благоволил назначить это место к созданию монастыря, "понеже прекрасно, подобно Иерусалиму". Как святыню, спрятал патриарх царское послание в серебряный ковчег и велел вечно хранить в алтаре, а монастырь, почитая царскую волю, назвал Воскресенским Новым Иерусалимом. И не просто назвал, но послал Арсения Суханова в старый Иерусалим сделать план храма Воскресения, возведенного императрицей Еленой над Голгофой и иными великими святынями.

По этому плану патриарх велел возвести в Воскресенском монастыре храм, подобный иерусалимскому, но больше и величественнее. Как Россия являлась Новым Израилем, землей обетованной, надеждой мира, так Новый Иерусалим, по мысли патриарха, должен был стать духовным центром мирового православия. Православные всех стран и народов собирались под сень Воскресенского монастыря. Строительство грандиозного храма должно было стать делом всенародным, Новый Иерусалим - богатейшей обителью в православном мире. В то же время Никон не забывал, что Воскресенский монастырь, вместе с Крестным и Иверским, является его личным владением. Для укрепления экономической мощи этого острова духовной власти патриарх приписал к нему четырнадцать монастырей и пустыней разных епархий с их землями, угодьями, крестьянами и казной; сюда были отданы земли и крестьяне Коломенской епархии и доходы с пятидесяти приходских церквей. В Москве патриарх пожертвовал монастырю церковь Вознесения на Панех с землей и лавками, которые обеспечивали московское подворье новой обители. Не жалея денег, покупал Никон земли с крестьянами, округляя владения личного удела 25.

В патриаршем уделе господствовала монастырская власть и монастырский суд, подотчетные только Никону. Он проверял счета и руководил хозяйством, набирал иноков, посвящал в дьяконы, иеромонахи и архимандриты, ставил в церкви священников и весь причт, распределял налоги на крестьян, творил суд и расправу, распоряжался доходами. Также на всех землях патриаршей кафедры Никон взял в свои руки суд, отрицая право судить духовных лиц в Монастырском приказе 26. И в делах епархиального управления его светские чиновники ставились над духовенством, всюду осуществляя волю архипастыря.

Не только в церковных владениях, по всей Руси был он тогда великим государем. Это сказка, будто царь Алексей Михайлович придумал имя Новый Иерусалим - монастырь и храм были задуманы патриархом. Так было и с титулом великого государя (а не господина) святейшего патриарха Московского и всея Руси - царь лишь спустя два года по утверждении Никона на престоле стал называть его так, как давно величали настоятели монастырей, архиереи и Земский собор. Приписывая царю свои замыслы, Никон все более сосредоточивал власть самодержца в своих руках. Без его совета царь не редпринимал ни одного важного шага. На Земском соборе 1653 г. патриарх настаивал на принятии Украины в подданство и объявлении войны Речи Посполитой. По его совету Алексей Михайлович сам возглавил армию, а затем вступил в войну со Швецией. Никон жертвовал на "свою" войну немалые суммы, собирал с монастырей и архиереев хлеб и подводы, организовал производство пищалей и бердышей, снаряжал воинов.

Патриарх советовал государю сосредоточить силы на минском и вилен-ском направлениях, развивать наступление на Варшаву и Краков, направить войска на Стокгольм. Никон сам вел переписку с воеводами, слушавшимися его не меньше, чем царя. "Никон, Божиею милостию великий господин и государь", - писал он к иноземным владыкам и духовным лицам. Когда царь отлучался из Москвы в действующую армию, патриарх de facto заменял его на посту главы государства. Он требовал к докладу бояр и приказных дьяков, вникал в делопроизводство центральных учреждении и посылал в них указы, вершил суд и расправу. Никон был главным хранителем царской семьи, которую дважды спас от гибели во время эпидемий. Он прокладывал дороги в объезд зараженных местностей, устраивал заставы и карантины, организовывал дезинфекцию, делал все, чтобы остановить распространение моровой язвы.

Одержав обещанные Никоном победы, несказанно радуясь спасению семьи от эпидемии, уничтожившей значительную часть населения Москвы, Алексей Михайлович почитал Никона как ангела Божия, хранителя его дома, видел в патриархе как бы второе "я", второго великого государя, надежного соправителя. Никон с полным правом заявлял в предисловии к "Служебнику" 1655 г., что Бог даровал России два великих дара - царя и патриарха, которыми строится Церковь и государство. "Следует всем православным народам восхвалить и прославить Бога, яко избрал в начальство и помощь людям сию премудрую двоицу: великого государя царя Алексея Михайловича и великого государя святейшего Никона патриарха, которые праведно преданные им грады украшают и суд праведный творят, всем сущим под ними так же творить повелевая".

Жил царь в Москве или уезжал, оставляя боярина-наместника, наблюдателем над всеми делами был Никон. Решения Боярской думы не принимались иначе, как с его совета, после доклада приказного судьи или дьяка. После утреннего заседания в Думе, услышав звон колокола, возвещавшего об окончании патриаршей службы, сановники толпились у дверей нового каменного дворца Никона. Иноземные духовные лица проходили мимо думных людей, неторопливо беседовали с Никоном и выходили от него. Наконец служитель приглашал того или иного сановника к докладу. Думец входил, сняв шапку и сгибаясь в земном поклоне. Патриарх не оборачивался прежде, чем кончит читать про себя "Достойно есть", возведя очи к иконам, садился в кресло и благословлял пришедшего, который вновь кланялся до земли. Стоя перед патриархом, бояре, имевшие право сидеть с покрытой головой в присутствии царя, докладывали ему текущие дела и получали распоряжения. По окончании приема владыка вновь обращался к иконам и читал молитву, затем благословлял и отпускал посетителя. Никон видел, каких усилий стоит боярам, привыкшим свободно держаться с царем, это показное смирение, и намеренно унижал их, стремясь вытравить греховную гордыню. Он не забывал обид и не прощал малейшего неповиновения. Как было не трепетать перед человеком, который мог заявить, что "ему и царская помощь негодна и не надобна, я на нее плюю и сморкаю!". Не только Никона, но и посланников его страшились больше, чем царских. Величие патриарха казалось неоспоримым.

Круто установил Никон свою власть среди архиереев Русской церкви. Воспитание в трепете перед патриаршим саном начиналось на крыльце его дворца, где митрополиты и архиепископы, архимандриты и игумены, невзирая на погоду, по два и три часа дожидались приема. Никон не считал нужным их выслушивать. Он, не стесняясь в выражениях, делал разносы и давал указания, обязательные для исполнения. И приезжие архиереи не могли считать себя в безопасности от гнева Никона. Он запретил Сербскому архиепископу Гавриилу по традиции именоваться патриархом и кричал на него, архиерей был даже избит патриаршими крестьянами. Русские архиереи поставлялись в сан не иначе, как обещав ни единого дела не решать без патриаршего ведома, под угрозой "лишения без всякого слова всего священного сана". "Отец отцов", "крайний святитель" вводил систему жесткого подчинения, не доверяя способностям и честности своих ставленников, которых среди высших иерархов было большинство. Российские архиереи, считал он, были виновны в тяжком положении Церкви, до вмешательства Никона прислуживавшей властям. Сколько ни бейся с ними - один стар и глуп, другой вообще не ведает, почему он человек. Лишь боясь патриарха, архиереи будут блюсти священное достоинство, не кланяясь и не ища чести у царя и князей.

До монахов и священников у Никона почти не доходили руки. Помня, как не имея денег умолял он принять его в Кожеозерскую пустынь, патриарх отменил вклады в подчиненных ему монастырях. Попы теперь не должны были платить пошлины за рукоположение, зато желающие занять приход были вынуждены приезжать в Москву, дожидаться рукоположения по 15 и 30 недель и давать взятки патриаршим приказчикам. Никон не допускал поблажек, как прежние патриархи, разрешавшие попам ночевать в хлебне и дожидаться приема в теплых сенях: служители безжалостно гнали их с крыльца и из патриаршего двора. Пришедшие в Москву за сотни и тысячи верст должны были трепетать перед величием архипастыря.

Нищие попы и протопопы, имевшие наглость, как, например, члены кружка ревнителей благочестия, претендовать на церковную истину, вызывали презрение Никона. Нет, решительно заявил патриарх, пастырские полномочия, дарованные Христом своим ученикам, целиком и полностью относятся к архиереям, и никоим образом к попам. Только поповское самочинство, вошедшее в дурную традицию, заставляет людей верить, будто простой священник может отпускать грехи и накладывать епитимию! Как Христос выше апостолов, так патриарх выше архиереев, и как апостол выше мирян, так архиерей превосходит простых попов и протопопов, считал Никон. Потому и заботиться о нуждах наполнявших Россию бедных священнослужителей он не считал необходимым.

Отрицая право суда над духовенством в Монастырском приказе, Никон сам никогда не выслушивал жалобы попов, но поручил прием челобитных и суд мирским служилым патриаршего дома. Он и при архиереях ставил "мирских казнителей церковных", чтобы судебные дела не докучали епископам. Но если ранее наместники назначались светской властью, то Никон прибрал их к рукам, сделал слугами и опорой патриаршего престола 27. Защищая архиерейские владения и власть, его слуги творили злодейства по всей стране так же, как ссыльный Аввакум ужас что учинял с оказавшимися в его вере над ближними. Непокорные попы и протопопы сиживали на цепи, их били палками, морили холодом и голодом, ломали ноги и кнутами сдирали кожу, урезали языки и жгли в срубах. Сурово наказывал Никон попов-пьяниц, монахов-ленивцев, бесчинных игуменов и архимандритов-казнокрадов, учил дубьем погрязших в бесовских игрищах крестьян, сек распутных жен. Архимандриты, архиереи и царские сановники напрасно надеялись на заступников: патриарх не принимал ни за кого ходатайств. И в алтаре, бывало, клобук с виновного сдирал да своей рукой в ухо бил - эти еще легко отделывались.

Никон был убежден, что не царь Алексей Михайлович вручил ему власть, но благодать Святого Духа. "Да где есть закон и воля Божия, чтобы царю и вельможам его судить архиереев и прочий священный чин и владеть достоянием церковным?! Где есть закон такой и заповедь, чтобы царю владеть архиереями и прочим священным причтом?! Вельми возлюбил царь духовную свою мать - Церковь Божию, только не такой любовью, как Христос. Царь возлюбил Церковь так, как Давид Уриеву жену Вирсавию, и тешится харчем ее со всем своим домом... Всё, что собрали прежние архиереи, движимое и недвижимое имущество патриархии, всё без всякого страха Божия присвоил царь в потребу себе и сущим с собой, всё через божественные законы и заповеди изнасиловал и поработил... Жалованные грамоты Церкви от предков своих упразднил, данные храмам Божиим и святым монастырям в вечное наследие вещи, слободы, села, озера, варницы соляные, леса многие отнял..."

Ведомо "повсюду и всем, - утверждал Никон, - что царь не любит Господа, понеже не хранит заповеди его и учеников его, понеже не любит нас... И если бы любил Бога государь, то любил бы меня... И то правда, что царское величество расширилось над Церковью через все божественные законы и широтой своего орла возгорделось уже на самого Бога. Не на меня единого вознесся царь, но на Бога и закон! Оттого-то мать его... Церковь... плачет, как сирота последняя и вдова обруганная... С Церковью и весь народ славянороссийский православный страдает люто. Государь царь за единое слово правды языки режет, ноги и руки отсекает, в вечное заточение посылает, забыв о смертном часе и не чая суда Божия... Ты, - обращался Никон к Алексею Михайловичу, - всем проповедуешь поститься, а ныне неведомо, кто не постится? Нет хлеба во многих местах, и до смерти постятся те, кому нечего есть; никто не помилован от тебя: нищие и маломощные, слепые, хромые, вдовицы и монахини - все данями обложены тяжкими и неисполнимыми, везде на Руси плач и сокрушение, везде стенание и воздыхание, и нет никого, кто бы веселился в наше время...

Совет Антихриста осуществляется над государством православным, овцы выступают пастырями, ноги притворяются головой, слепцы ведут народы. Духовные лица должны сейчас возревновать древним святым и лучше правды ради умереть, чем беззаконный мирской суд принять. Наступают последние времена. Преступая божественные уставы, царь избирает в архиереи и архимандриты тех, кого любит, - все те не избраны от Бога и недостойны. И все митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, священники и дьяконы, вплоть до последнего чина церковного, кто, нарушая божественные правила, под суд царский и прочих мирских людей ходят, по святым божественным канонам извержены суть! Из-за такого беззакония упразднилось в России все святительсгво, и священство, и христианство - от мала и до велика!

Власть Антихриста не чувственная и видимая, она наступает незаметно, когда мирские власти завладевают Церковью, а священнослужители поклоняются царям и князьям. Уже на Руси и храмы Божие не суть храмы. Каков может быть храм Господень под властью царя и его слуг, которые что хотят делают и повелевают? То уже не храм Божий, но мирской дом. Даже в Успенском соборе нет настоящего богослужения, и соборная церковь ныне превращена в вертеп... Ныне антихристы многие были и вижу, что наступает последний час!"

Позицию патриарха Никона, когда он в 1658 г. утратил и больше не смог вернуть себе власть, нельзя отделить от сочинений гонимых Никоном староверов. Отличие Никона от Аввакума сводится к месту, которое каждый из них занимал в жизни. Ревнители благочестия сравнили царя с Антихристом, когда вместо того, чтобы выполнять их волю, он склонился перед Никоном. Никон проклял все, что внес в Церковь в содружестве с царем, когда утомленные всевластным хамом аристократы убедили государя, что крайнее раболепство ему не к лицу 28. С годами Алексей Михайлович все больше тяготился суровыми требованиями Никона, старался дела вершить сам и по совету с боярами. Правительство более последовательно соблюдало Соборное уложение о светском суде над священным чином, вынуждено было в условиях войны пополнять казну за счет церковных и монастырских доходов, а главное - сам царь перестал во всем слушать Никона! Этого унижения священства перед царством патриарх не мог перенести. Самолюбие обоих владык страдало.

Распря началась 6 июля 1658 года. Царь давал пир, не приглашенный патриарх отправил во дворец стряпчего князя Дмитрия Мещерского. Окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, отвечавший за прибытие гостей, в толпе задел Мещерского палкой. "Напрасно ты бьешь меня, Богдан Матвеевич, - крикнул князь, - я здесь не просто, но с делом!" "Да кто ты есть?!" - осведомился глава дворцового ведомства у представителя измельчавшей фамилии, имевшего низший из возможных чин. "Я патриарший человек, - отвечал Мещерский, - и с делом прислан". "Ах ты... - воскликнул Хитрово, хватив князя по лбу, - Не дорожись патриархом!" Никон написал царю резкое письмо, требуя удовлетворения за обиду своего стряпчего. Алексей Михайлович продиктовал, что сам расследует дело и увидится с Никоном. Патриарх потребовал немедленного расследования. Царь все еще был за столом, но нашел время, чтобы послать новое успокоительное письмо. Прочтя его, патриарх воскликнул: "Волен великий государь мне обороны не дать, а я стану с ним Церковью управливаться!"

Напрасно готовил Никон поучение самодержцу, царь не желал более слушать нотации. Никон не шел во дворец - Алексей Михайлович и его двор не появились на патриаршей службе 8 июля, в праздник Казанской Божией Матери. На праздник Ризы Господней 10 июля Никон приказал благовестить, пока царь не явится в Успенский собор. Он забыл, как тот пренебрегал службами патриарха Иосифа, молясь с ним, Никоном, в дворцовых церквах, и был уверен, что благочестие вынудит самодержца преодолеть гордыню. Долго гудели в Кремле большие колокола, призывая сначала на вечерню, а потом на всенощную. Патриарх обнаружил, что остался один, что его освященная саном власть чуть ли не вся была властью царского любимца, а сверхъестественные способности ограничивались влиянием на одного человека. Исчезли толпы, собиравшиеся при входе в патриарший дворец. Даже нищие попы разбежались по Москве, ожидая, чем кончится ссора, а патриаршие слуги вспомнили, что законный суд над священнослужителями принадлежит Монастырскому приказу.

После заутрени в Успенский собор вступил прославленный храбрец князь Ромодановский 29: "Царское величество гневен на тебя, и сего ради к заутрене не пришел, и к святой литургии ожидать себя не повелел... Ты царским величеством пренебрег и пишешься великим государем, а у нас один есть великий государь - царь". "Называюсь я великим государем не самозванно, - отвечал Никон, - так восхотел и повелел мне называться и писаться его царское величество. На то свидетельство имеем мы: грамоты, писанные царского величества рукою". "Царское величество, - возразил князь, - почел тебя, как отца и пастыря, но ты не уразумел, и ныне царское величество повелел мне сказать тебе: отныне впредь да не пишешься и не называешься великим государем, а царь почитать тебя впредь не будет!"

Никон велел принести простую монашескую рясу, клобук и палку, решив наказать самодержца по евангельскому слову: "Если гонят вас из града, бегите в иной град". Отслужив литургию, патриарх стал говорить народу о своем недостоинстве, что он более трех лет не хотел быть в патриархах и только государь его уговорил, а впредь на Москве патриархом быть не желает и идет по смерть свою в монастырь. Прихожане, не выпуская Никона, заперли соборные двери и послали митрополита Крутицкого Питирима сообщить царю. Сидя в бедном одеянии на ступеньке патриаршего престола, Никон ждал, что царь и его советники бросятся умолять о прощении. И действительно, в собор пришел виднейший боярин Алексей Никитич Трубецкой с государевым словом: "Для чего он патриаршество оставляет, не посоветовавшись с великим государем, и от чьего гоненья, и кто его гонит? И он бы, святейший, патриаршества не оставлял и был по-прежнему".

Никону нужно было не примирение, а победа над гордыней самодержца, и он отвечал с показной кротостью: "Оставил я патриаршество собою, а ни от чьего и ни от какого гоненья, государева гнева на меня никакого не бывало. А я о том и прежде государю бил челом и извещал, что мне больше трех лет на патриаршестве не быть". С этими словами Никон дал Трубецкому письмо к царю и велел просить у Алексея Михайловича отвести ему келью. Трубецкой сдержался и, перед тем как уйти, попросил у патриарха благословения. "Какое тебе от меня благословение? - ответил Никон. - Я не достоин патриархом быть, если хочешь, сам тебе стану исповедовать грехи свои". "Мне до того какое дело, твою исповедь слушать, - сорвался Трубецкой, - то дело не мое!" Он поспешил во дворец, но вскоре вернулся, велел открыть соборные врата и вернул Никону его письмо. "Великий государь велел тебе сказать, - объявил князь, - чтобы ты патриаршества не оставлял и был по-прежнему. А келий и на Патриаршем дворе много, в которой хочешь - в той и живи!" "Я уж слова своего не переменю, - отвечал оскорбленный равнодушием царя Никон, - давно у меня о том обещанье, что патриархом мне не быть!" И пошел из соборной церкви вон.

Никон решил отказаться от мира, затворившись в Воскресенском монастыре. Приехавший из Москвы Трубецкой узрел его в грубом рубище и железных веригах, умерщвляющего плоть воздержанием, постом, молитвой и трудами. "Убоялся я того, - объяснил Никон свой отъезд из Москвы, - чтобы мне, больному, в патриархах не умереть; а впредь в патриархах быть не хочу - если захочу быть патриархом, пусть я проклят буду и анафемствовал!" На свое место Никон повелел выбрать другого патриарха, пока же благословил ведать церковью митрополита Крутицкого Питирима.

Алексей Михайлович, умиляясь его подвижничеством, согласился оставить за Никоном Воскресенский, Иверский и Крестный монастыри со всеми приписными владениями, в которых работало более шести тысяч крестьян. Чтобы доходов хватало на возведение храма в Новом Иерусалиме, царь отказался взимать с них налоги и оброки. Он то и дело присылал Никону деньги, жаловал братию от своего стола, делал в пользу Новоиерусалимского храма отчисления с Камских соляных варниц. Через год после оставления Никоном престола царь прислал к нему гонца предупредить о татарском набеге и просил укрыться в Макариев Калязин монастырь, имевший крепкие стены. Патриарх ответил резко: "Чем в Калязин идти, лучше мне быть в Зачатейском монастыре, что в Китае-городе в углу!" "Про который святейший патриарх Зачатейский монастырь говорит, что он лучше Калягина монастыря?" - вопросил царский посыльный. "Тот, - ответил Никон, - что на Варварском крестце под горой у Зачатия". "Так там же тюрьма, а не монастырь", - возразил гонец. "Вот и возвести великому государю, - сказал Никон, - что иду в Зачатейский монастырь доложить о своих нуждах".

В Москве он остановился на Иверском подворье и известил царя, что желает беседовать с ним, дать благословение и уйти обратно, как только кончится татарская опасность. Алексей Михайлович и бояре стали совет держать и в первый день Никона во дворец не пустили. Во второй день послали к патриарху думного посольского дьяка Алмаза Иванова спросить, о чем он хочет говорить с государем. Никон отвечать дипломату отказался и благословения царю заочно не дал. Он волновался и ничего не ел до вечера третьего дня, когда после бурных споров во дворце его пригласили к государю. Сопровождаемый толпами народа, ликующего по поводу возвращения архипастыря и отступления крымских татар, Никон прошествовал во дворец. Царь встретил его на переднем крыльце и проводил в палату, где они как прежде говорили о государевой семье, военных делах и душеспасительных вещах. Затем Никон пошел к царице и детям Алексея Михайловича, задержавшись на женской половине часов до четырех ночи в молитвах. Ни единого слова о его возвращении произнесено не было. Отказавшись прийти на утренний пир во дворец, Никон на рассвете покинул столицу, где ему на каждом шагу чудились заговоры.

Никону мнилось, что враги чуть не настигли его в Крестном монастыре на Белом море, где он строил собор Воздвижения и вырубал в диком камне колодезь. Келейник его Феодосии оказался подосланным Крутицким митрополитом Питиримом и Чудовским архимандритом Павлом. Они якобы обещали Феодосию сан митрополита Новгородского, если тот отравит Никона. Злодей был замечен за приготовлением зелья, схвачен и допрошен, собственноручное признание отправлено в Москву с убийцей и его сообщником. На следствии церковные иерархи вышли сухими из воды, казни подвергся один Феодосий. В гневе Никон заявил, что оставил лишь московский престол, но не отрекался от сана патриарха, что все архиереи, поставленные им на свои степени, должны его почитать, а Питирим Крутицкий "седалище архиерея великого олюбодействовал незаконно". Алексей Михайлович крайне обеспокоился доносом, что бывший патриарх проклинает самодержца и поет на молебне неприличные псалмы: "Да будет двор его пуст, и жена его вдова, и чада его сироты". Немедля в Москве был созван собор русских и иностранных архиереев, постановивший сослать Никона, но один или два архиерея настаивали на расследовании. Царь согласился с последними.

Митрополит Газский Паисий Лигарид с толпой духовных лиц и придворных, с воинством полковника Василия Философова окружил Воскресенский монастырь. Они не стали слушать объяснения Никона, что он проклинал не царя, а своего супостата и доносчика Романа Бобарыкина, оттягавшего в суде часть монастырской земли. Месяц, пока велось следствие, монастырь был окружен стражей, его работники томились в колодках. Следствие ничего не дало, но Новый Иерусалим остался под стрелецкой охраной. Никон видел, что его попытка уйти от мира не удалась. То и дело в монастырь по доносам набегали следователи. Царя особенно волновало пребывание в Новом Иерусалиме иноземцев - греков, поляков, украинцев, белорусов, новокрещеных немцев и евреев, с которыми Никон вел беседы о положении Православной церкви в России. Выговоры из Кремля сыпались один за другим, однако царь не забывал посылать множество гостинцев, которые Никон делил с братией.

Непоследовательность государя склонила Никона поддаться на уговоры придворного Никиты Зюзина, писавшего в Новый Иерусалим, что Алексей Михайлович через своих приближенных - Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, Артамона Сергеевича Матвеева и других - выражает желание, чтобы патриарх занял свое место в столице. В посланиях Зюзина указывалось число, когда патриарх должен прийти к Москве, и время -к воскресной заутрене; говорилось, что Никон должен представиться у городских ворот архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря. В Успенском соборе, сев на патриаршее место и опершись на оставленный там при сошествии с кафедры посох св. Петра митрополита, Никон должен был принять одну за другой три царских делегации, взять из их рук ключи от патриаршего дворца. На этом распрю считалось возможным прекратить. Не без колебаний Никон 17 декабря 1664 г. поехал в столицу, выполняя все данные ему от имени царя предписания.

Внезапно появившись в Успенском соборе под пение "Достойно есть", изгнанник целовал иконы, взял прислоненный к патриаршему месту архиерейский жезл и под смятенный шепот духовенства, к восторгу народа, занял свое место. Во дворце со многими сановниками чуть не приключился удар, Алексей Михайлович ничего о посланиях Зюзина не знал. Царь созвал бояр и отрядил людей узнать, чего ради святейший в Кремль пожаловал. "Принес я мир и благословение великому государю, дому его царскому и всей своей пастве!" - отвечал Никон. Светские власти и архиереи послали передать: "Возвращайся в Воскресенский монастырь, не видя лица царского". Никон упёрся: "Хочу видеть лицо царское и благословить дом его!" Еще не кончилась заутреня, как в третий раз пришли от царя: "Великий государь повелел тебе идти назад в Воскресенский монастырь!"

Никон поклонился иконам и, взяв посох Петра митрополита, сел в сани за воротами Кремля. Но прежде отряс он прах с ног своих с Христовыми словами: "Где не приемлют вас - исходите из града того, и прах, прилипший к ногам вашим, отрясайте, свидетельствуя на него; сего ради и я прах, прилипший к ногам моим, отрясаю вам!" "Ничего, - сказал стрелецкий полковник, - мы прах сей подметем!" "Разметет вас сия метла, - молвил Никон, указывая на явившуюся в небесах комету, - что реет на небеси!" Пока он ехал в свою обитель, государь с архиереями и боярами совещались, как забрать святой посох. Решили, если посох несет иподьякон - отнять, если же у самого Никона в санях или в руках - просить честью, а пока не отдаст, не отходить. Задержанный на двое суток в селе Черневе, Никон не стерпел озлобления - послал врагам посох, а царю письма, которые писал к нему бедный Зюзин. Матвеев и Нащокин насилу доказали, что не говорили от имени царя с осужденным Зюзиным. Да и трудно было поверить, чтобы два злейших врага согласно действовали.

Жестокое время усилило стремление Никона к монашеским подвигам. Он омывал ноги двухсот или трехсот богомольцев в праздники, ел вареную капусту с сухарной крошкой, в разрешенные дни - огурцы и уху из рыб, коих сам ловил. Работал в овчине и грубой рясе цвета пепла, подпоясанный широким кожаным поясом, в церковь надевал мантию из черного сукна, посох носил из ветви. В посты уходил в пустынь, истязал плоть поклонами и молитвами.

Царь собирал на Никона церковные соборы, копил подаваемые на него доносы. Но не находили русские архиереи правила, чтобы законно лишить патриарха сана, а Никон стоял на том, что покинул патриарший престол временно и от Москвы не в дальние места отошел; как царское величество гнев на милость положит, придет назад.

Всего шесть лет правил Никон Церковью (1653-1658 гг.), а распря с государем длилась уже более восьми (1658-1666). Наконец Алексей Михайлович и его советники исхитрились собрать в Москве множество православных архиереев из разных стран - и среди них двух патриархов: Паисия Александрийского и Макария Антиохийского. Договорившись с искателями милостыни и взяв подписки с русских иерархов, государь организовал осуждение Никона церковным собором.

В конце ноября 1666 г. большой военный отряд окружил Новый Иерусалим. Богатые возки выгрузили перед кельей патриарха целую делегацию. Перед одетым в овчину и подпоясанным веревкой Никоном предстали архиепископ Псковский Арсений, архимандриты и игумены, стрелецкий полковник и прочие царские посланцы. Объявив титулы царя и восточных патриархов, они передали веление явиться на собор и дать ответ, почему он оставил престол. Никон не отказал себе в удовольствии заметить, что патриархи не знают церковных правил. За оставившим епархию епископом полагалось до трех раз присылать двух или трех архиереев, а не каких-то архимандритов и игуменов! Судить же его имеет право Константинопольский или Иерусалимский патриархи, которые ставят на патриаршие престолы, а не Александрийский, живущий в Египте, и не Антиохийский, обитающий в Дамаске! В ответ раздались бесчинные вопли: "Мы тебе не по правилам говорим, а по государскому указу!" Довольный произведенным впечатлением, Никон заметил, что хотя судить его права не имеют, он придет в Москву обсудить духовные дела. Он взял с собой несколько книг и большой крест, который должны были нести перед ним соответственно сану, исповедался и причастился: "Я ныне готовлюсь к небесному Царю". У креста на Елеонской горе он простился с братией и монастырскими работниками; несмотря на мороз и ветер, люди долго плакали.

За несколько часов до рассвета обоз въезжал в Москву. В Смоленских воротах и на Каменном мосту горели яркие огни - свиту Никона осматривали и пересчитывали. В Кремле ворота распахнулись, лишь когда шпионы опознали, а стрельцы схватили верного Никону слугу Иоанна Шушерина. Никона со свитой заперли на одиноком дворе, обоз с продуктами из Нового Иерусалима отогнали на Воскресенское подворье. Голодным и бессонным повлекли патриарха на суд, по дороге не раз останавливая с требованием, чтобы шел без креста. Сани патриарха пробирались между толпами народа мимо Благовещенского собора: из врат доносилось пение, Никон хотел войти помолиться, но двери захлопнулись перед ним. У паперти стояли богато украшенные упряжки восточных патриархов, кони их были увешаны соболями. Никон поставил рядом свою клячу и крестьянские сани.

Далее он пошел пешим, кланяясь каждой церкви, двери которых неизменно запирались. Захлопнулась на глазах у патриарха и дверь Столовой царской палаты, где собрались царь, бояре и архиереи. Там спорили: вставать или не вставать при его появлении. Решили не вставать. Никон вступил в палату, приказав нести впереди себя крест, и все встали. Царь сохранял вид судьи, стоя на высоком помосте перед троном. Слева от него были устроены сверкающие драгоценностями кресла патриархов. Алексей Михайлович, еле шевеля губами и показывая рукой, тихо просил Никона сесть справа от себя в углу на простую лавку. Патриарх оглянулся, как бы ища места, и громко ответил: "Благочестивый царь, не ведал я твоего намерения и потому места, на котором должен сидеть, с собой не принес, а мое место здесь занято. Но говори, чего ради призвал нас на собранное тобою здесь соборище?" К ужасу собравшихся царь спустился с помоста и стал на одном уровне с Никоном у стола, прося восточных патриархов рассудить его с покинувшим свой престол архипастырем.

В голове Никона мутилось от голода, он третий день не ел. Патриарх помнил, как Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский задавали ему вопросы через толмача, особенно интересуясь, зачем он писал о своих делах Константинопольскому патриарху Дионисию. Это рассматривалось чуть ли не как государственная измена. Царские клевреты митрополиты Сарский Павел, Рязанский Иларион и епископ Мстиславский Мефодий кричали на Никона так, что восточные патриархи пришли в замешательство и отложили заседание на другое утро. Отведенный на двор, Никон просил сообщить царю, что приехавшие с ним люди помирают голодной смертью, однако ответа не получил. Тогда патриарх стал кричать в окно на весь Кремль, как их морят голодом. Власти испугались, на двор привезли еду и питье с царского стола, но патриарх не принял: "Лучше есть яд, поданный с любовью, чем упитанного тельца, поданного с враждой"! Царь был оскорблен и жаловался восточным патриархам, но люди Никона смогли привезти с Воскресенского подворья свои продукты.

Утром 3 декабря на соборе стали читать грамоту Никона Константинопольскому патриарху, выбирая отмеченные места. Павел, Иларион и Мефодий сопровождали чтение выкриками, остальные светские и духовные стояли безмолвно. Царь беспокоился и, наконец, не выдержал: "Бояре, бояре! Что вы молчите и меня выдаете, или я вам не надобен?!" Некоторые сановники выступили вперед, но только князь Юрий Алексеевич Долгоруков 3() нашел несколько слов в защиту государя. "О царь! - заметил Никон. - Ты сих, предстоящих тебе и собранных на сию сонмицу, девять лет вразумлял, и учил, и к этому дню уготовлял, чтобы против нас говорили. Но все напрасно: не только сказать не могут, но и уст отверзнуть, тщетно учились! Однако я тебе, царь, совет даю: если повелишь им в нас бросать камни, то это они вскоре сотворят, а вот оговорить нас, хоть еще девять лет учи, не сумеют".

В ярости бросился царь на престол и, спрятав лицо, долго пребывал недвижим. Наконец встал и обратился к премудрому Лазарю Барановичу, архиепископу Черниговскому и Новгород-Северскому: "Лазарь, что ты молчишь и ничего не глаголешь, почто выдаешь меня в деле, в котором я на тебя надеялся?!" "О, благочестивый царь, - ответил Лазарь, выступив вперед и благоговейно приложив руки к груди, - как могу против рожна прать и как могу правду оговаривать или ей противиться?"

Алексей Михайлович задумался, положив руку на уста. Затем подошел к Никону и тихо сказал: "О, святейший патриарх, за что ты возложил позор и бесчестие на меня?" "Как?" - спросил Никон. "Когда ты поехал из обители своей сюда, то постился, исповедался и причастился, как бы готовясь к смерти и учиняя мне этим великий зазор". "Истинно, о царь, - отвечал Никон, - я все это сотворил, ожидая себе не только скорби и томления, но и саму смерть". "О, святче Божий, - стал уверять царь, - не только мне глаголемое тобой сотворить, но и мыслить нельзя за твои неисчетные благодеяния к дому моему, царице и чадам, когда во время мора ты великими трудами дом мой весь сохранил, как зеницу ока. За это ли твое благодеяние воздать тебе злом? Нет, не могу так даже помыслить!" "Благочестивый царь, - сказал Никон, удерживая его рукой, - не возлагай на себя таких клятв. Верь мне, что ты наведешь на меня все зло и беды, и скорби от тебя готовятся нам зело люты".

"А мне от тебя великий зазор, - сказал Алексей Михайлович, - что ты писал к Константинопольскому патриарху Дионисию, всячески укоряя нас". "Не я, о царь, - ответил Никон, - нанес вам зазор, но более ты сам себе нанес. Я писал брату своему Дионисию духовно и тайно, ты же все свои деяния обличил многим, собранным со всех концов земли". Самодержец продолжал говорить с патриархом мирно, выражая желание прекратить вражду. Никон слишком хорошо знал нрав Тишайшего, чтоб верить его минутному порыву: "Доброе дело выбрал ты, царь, если совершишь его, но знай, что не будет этого от тебя сделано, ибо гнев ярости твоей, поднявшийся на нас, хочет конец принять".

Главный грекофил отверг приводимые греками правила их "Кормчей книги", на основании которых его желали осудить. "Те правила не апостольские, не Вселенских и не Поместных соборов, - заявил Никон, -я тех правил не приемлю и им не внимаю!" "Те правила приняла святая апостольская Церковь!" - пытался возразить митрополит Павел. "Нет, - отвечал Никон, - тех правил в русской Кормчей книге нет, а греческие правила не прямые, те правила патриархи от себя самовольно учинили, а не из древних книг! Все, что написано после Вселенских соборов, - все враки, потому что печатали те правила еретики. Я же не отрекался от престола, клевещут греки на меня!"

Присутствующие помнили, как уже пытались осудить Никона по греческим правилам, а потом учёный чудовский монах Евфимий обнаружил, что правил, на которые ссылались греки, в греческих книгах нет! Конфуз дорого стоил греческим властям и российскому самодержцу, который вынужден был терпеть Никона еще несколько лет. Ныне, заполучив столь авторитетных церковных иерархов православного Востока, царь не желал отступать.

"Ведомо ли тебе, - говорили Никону, - что Александрийский патриарх, здесь пребывающий, есть судия вселенский?" "На Востоке и суди, - ответствовал Никон. - А я говорю, что в Александрии и в Антиохии патриархов нет! Ежели я живу не в Москве, то и они давно не бывали в своих епархиях". Патриарха Московского хотели заставить слушать греческие правила, он отказался: "Греческие правила не прямые, печатали их еретики". Российские архиереи, принявшие реформы Никона-грекофила, ужаснулись, ибо увидели, что сам патриарх стоит на позициях староверов.

Заявив, что судить его может лишь вся вселенная, Никон не знал точно, что Константинопольский и Иерусалимский патриархи отказались давать царю Алексею Михайловичу согласие на осуждение Московского архипастыря. Более того, видя, что Александрийский и Антиохийский патриархи увлеклись собиранием милостыни и на многие годы оставили свои епархии, владыки Иерусалимский и Константинопольский данной им властью извергли отступников Паисия и Макария из сана, а на место их назначили других людей. Не даром так испугались царь и его клевреты послания Никона патриарху Константинопольскому: гениальный полемист и без ответа из Царьграда выводил "соборище" на чистую воду.

"Ныне тебя, Никона, бывшего патриарха, - заявили Паисий и Макарий еще до вынесения приговора, - мы, святейшие патриархи, по правилам святых апостолов и святых отцов извержем, и отселе не будешь патриарх, и священная не действуешь, но будешь как простой монах!" "Сами вы неистинные патриархи, - отвечал Никон, -и слышал я, что на ваших престолах иные патриархи есть! Пусть великий государь укажет про то расследовать, а вы клянитесь на святом Евангелии, что сами патриархи". "Мы истинные патриархи, - отвечали в смущении греки, - и не изверженные, и не отрекались от престолов своих. Разве что турки в наше отсутствие учинили. А если кто-нибудь и дерзнул занять наши престолы неправильно и по принуждению турецкому, так это не патриархи, а прелюбодеи". Однако клясться на Евангелии Паисий и Макарий отказались. "С этого часа, - заявил Никон, - свидетельствуюсь Богом, не буду перед вами говорить, буду держать ответ только перед Константинопольским и Иерусалимским патриархами".

Царь и его советники приняли меры, чтобы выпутаться из ложного положения. Свергнув с помощью турок сурового к Паисию и Макарию Константинопольского патриарха, русское правительство спустя полгода восстановило председателей Большого церковного собора на Александрийской и Антиохийской кафедрах. Труднее было с их ближайшим помощником Паисием Лигаридом, который выдавал себя в Москве за митрополита города Газы, а оказался изверженным из сана и проклятым за связь с католиками. Но и его удалось временно, всего на месяц, "реабилитировать", употребив немалые дипломатические усилия и оделив Иерусалимского патриарха щедрой "милостыней". Пока же правительство спешило свернуть соборное обсуждение дела Никона.

12 декабря 1666 г. ему был объявлен приговор. Царя и большинства светских сановников не было на церемонии, проведенной в небольшой надвратной церкви Чудовского монастыря. Из духовных лиц не все являлись по своей воле, а Вологодского архиепископа Симеона, притворившегося больным, принесли насильно, завернув в ковер: так он и лежал в церкви в углу, плача о неправедном изгнании блаженного Никона. Принуждаемый подписать приговор, Симеон начертал: "Если это истина - да будет так; если же нет истины - я не утверждаю". Когда после угроз и сетований приговор был подписан, в церковь ввели Никона. Он молчал, пока читали греческий текст, но когда архиепископ Рязанский Иларион стал читать русский перевод, заявил, что "вины его написанные - все ложь и клевета!".

"Убийца, блудник, хищник!" - завопил Иларион, которого сам Никон рукоположил в архиереи. Но осужденный уже сдержал себя: "Чадо, благодать на устах твоих", - кротко сказал он и замолчал. Лишь когда восточные патриархи приказали снять с изверженного черный монашеский клобук, не сдержался: "Хоть собор сей и осудил меня неправедно, хоть дела мои не бывшие обличили меня, но священномонашеский образ я сохраню до исхода души моей. Вы же делайте, что хотите, ибо вы пришельцы здесь, пришли из далечайших стран и с концов земли не для того, чтобы благо или мир сотворить, но пришли из турецкого порабощения как просители, чтобы и себя обеспечить, и туркам дань воздать".

"Вопрошаю вас, откуда вы взяли законы, чтобы так дерзновенно творить? - говорил Никон. - Если бы и был я повинен и осуждения достоин, почему творите сие тайно, как тати? ... Или я по благодати Святого Духа паству свою и пастырский жезл в этой церковке восприял?! Истинно, что и саму эту церковку я построил! ... Я избранием Пресвятого Духа, желанием и прилежным слезным молением царя Алексея Михайловича, после его страшных клятв... восприял патриаршество в соборной церкви перед всенародным множеством. И если желаете ныне неправедно меня осудить и извергнуть, идем в церковь, где я восприял пастырский жезл!"

"Там или здесь - все едино, - ответили восточные патриархи, - все советом царя и собора архиереев совершается!" Отрабатывая мзду, сановные греки сами кинулись на Никона и содрали с него клобук с жемчужным крестом и драгоценную панагию, усыпанную самоцветами. "Как вы есть пришельцы и невольники, - сказал Никон, - то разделите драгоценности между собой, может, на некоторое время тем отраду себе обретете!"

Боясь народного возмущения, власти не объявили о низвержении Никона. С него даже не сняли архиерейскую мантию и не отняли посоха. Лишь сопровождавшие низвергнутого патриарха архимандриты кричали на него, требуя молчать, а стрельцы хватали тех, кто проявлял к Никону сочувствие. Царь не появился, но прислал ссыльному деньги и теплую одежду, прося благословения себе, царице и всему их дому. Алексей Михайлович опечалился, не получив благословения, но был более озабочен тем, как избежать смуты: велел объявить, будто "Никон патриарх пойдет из Кремля в Спасские ворота и по Сретенке". Народ удалился в эту сторону, а быстрые кони повлекли возки с Никоном и его спутниками через Каменный мост в Арбатские ворота столицы. Более тысячи стрельцов участвовало в этой операции. Алексей Михайлович думал, что отделался от Никона 31.

Заточенный в Ферапонтов монастырь Никон был уверен, что Алексей Михайлович не сможет забыть "собинного друга" и устрашится небесной расплаты за свои деяния. Это сознание поддерживало ссыльного многие годы. Через наказы охранявшим Никона приставам царь то мучительство-вал над опальным, то осыпал его подарками, моля "о умирении... благословении и прощении". Узник обещал простить государя при личной встрече и подписывался: "Смиренный Никон, милостью Божиею патриарх". Не идя на риск встречи с Никоном, Алексей Михайлович просил прощения даже в завещании. Опальный был непреклонен и к покойнику: "Воля Господня да будет! Раз он здесь с нами прощения не получил, то в страшное пришествие Господне судиться будем!" На воздвигнутых вокруг Ферапонтова больших крестах он писал: "Никон Божией милостью патриарх... в заточении за слово Божие и за святую Церковь на Белеозере в Ферапонтове монастыре в тюрьме"32.

Молодой царь Федор Алексеевич привел в ужас духовенство, пожелав освободить Никона, чтобы тот мог достроить Новый Иерусалим 33. Третий после Никона патриарх Иоаким отказал царю наотрез. Он добился следствия над Никоном по 300 обвинительным статьям и заточения его в угарной келье Кирилло-Белозерского монастыря 34. Лишь при известии о смертельной болезни опального царь именным указом освободил Никона и всех его товарищей из заточения 35, позволив вернуться в Новый Иерусалим.

Толпы людей приветствовали его на пути по Шексне и Волге, мечтая принять благословение. Никон уже привычно командовал царскими чиновниками, но 17 августа 1681 г. скончался в пути. Царь Федор Алексеевич перенес его гроб в Новый Иерусалим, похоронил как патриарха и добился на Востоке разрешения поминать в этом чине. Через полгода после смерти Никона были сожжены Аввакум, Лазарь, Епифаний и другие борцы за старую веру, проклятые как еретики "соборищем" 1666-1667 гг., которое свалило их врага и объявило о Расколе русской церкви.

Список литературы

1. Хорошо известным материалам о Никоне следует предпослать несколько ссылок на важнейшие архивные дела о его поставлении на патриарший престол - Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 27. Приказ тайных дел. № 75), о всевластии, изгнании и соборном осуждении (там же, в хронологическом порядке: №№ 103-104, 114, 180, 137-1406, 168, 177-179, 181-184, 186, 201-204, 206-208.1-111, 217-219, 226, 260.1-III, 262-273.1-IV, 294, 348), а также об улаживании осложнившихся в связи с этим отношениях со Вселенской православной церковью (РГАДА), ф. 52. Греческие дела, №№ 23, 20, 2; важнейшие документы объединены в дело "Об оставлении Никоном патриаршего престола": № 140.1-IX, 140а.I-IV; 1406; см. также дело № 273 о содержании Никона в узилище). В Синодальном собрании Государственного исторического музея (ГИМ), № 409 хранится История о соборе 1666-1667 гг. против Никона и староверов, написанная их обвинителем Паисием Лигаридом. Из массы изданных материалов, помимо названных ниже, укажу главнейшие: АПОЛЛОС, архимандрит. Начертание жития и деяний Никона, патриарха Московского и всея Руси. Вновь исправленное и дополненное с приложением переписок Никона с царем Алексеем Михайловичем и важнейших грамот. М. 1859; ГОЛУБЦОВ А.П. Чиновники Московского Успенского собора и выходы патриарха Никона. М. 1908; Дела святейшего Никона патриарха, паче же реши дела врачебные. - Белокуров С.А. Материалы для русской истории. М. 1888; Дело о патриархе Никоне. СПб. 1897; Дьякон Луговской, по Татищеву писатель XVII века, и его сочинение "О суде над патриархом Никоном". - ЛЕОНИД (Кавелин), архимандрит. СПб. 1895; Ответы Паисия, патриарха Константинопольского, на вопросы Никона, патриарха Московского и всея Руси. - Христианское чтение. 1881. Кн. I; Деяния московских соборов 1666 и 1667 гг. Изд. 3-е. М. 1895; Переписка святейшего патриарха Никона с митрополитом Иконийским Афанасием и грамотоносцем Иерусалимского патриарха Нектария Севастьяном или Саввою Дмитриевым. - Русский архив. 1873. Т. 2; Переписная книга домовой казны патриарха Никона, составленная... Родионом Матвеевичем Стрешневым и... Александром Дуровым. Б. м. и б. г.; Письмо окольничего Богдана Матвеевича Хитрово к патриарху Никону. 1654 г. - Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1847, № 9; СУББОТИН Н.И. Дело патриарха Никона. Историческое исследование по поводу IX тома Соловьева. С приложением актов и бумаг, относящихся к этому делу. М. 1862; его же. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Т. I. М. 1874; ШУШЕРИН И.К. Известие о рождении и воспитании и о житии святейшего Никона, патриарха Московского и всея России, написанное клириком его. М. 1906 (изд. 2-е. М. 1908) и др.

2. ФИЛАРЕТ [Гумилевский], архиепископ. История Русской церкви. Период IV. 1588-1722 гг. Изд. 4-е. Чернигов. 1862; МАКАРИЙ [Булгаков], митрополит. История русского раскола, известного под именем старообрядчества. СПб. 1855; его же. Патриарх Никон в деле исправления церковных книг и обрядов. М. 1881; его же. История Русской церкви. СПб. 1883; PALMER W. The Patriarch and the Tsar. Vol. 1-6. Lnd. 1871-1876; ГИББЕНЕТ H.A. Историческое исследование дела патриарха Никона. СПб. 1882-1884. Ч. 1-2; ИКОННИКОВ B.C. Новые материалы и труды о патриархе Никоне. Киев. 1888; БЫЧКОВ А.А. Патриарх Никон. Биографический очерк. СПб. 1891; СЕРГИЕВСКИЙ Н.А. Святейший всероссийский патриарх Никон. Его жизнь, деятельность, заточение и кончина. М. 1894; МИХАЙЛОВСКИЙ С.В. Жизнь святейшего Никона патриарха Всероссийского. М. 1907; ЗЫЗЫКИН В. М. Патриарх Никон. Его государственные и канонические идеи. Варшава. 1931-1939; ФЛОРОВСКИЙ Г. Пути русского богословия. Париж. 1981 и др.

3. КАПТЕРЕВ Н.Ф. Патриарх Никон как церковный реформатор. - Православное обозрение. 1887; его же. Сношения иерусалимских патриархов с русским правительством. Ч. I. СПб. 1895; его же. Царь и церковные московские соборы XVI и XVII столетий. Сергиев Посад, 1906; его же. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад. 1909-1912. Т. 1-2; его же. Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. Сергиев Посад. 1913; его же. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII вв. Сергиев Посад. 1914.

4. ГУНН Г.П. Патриарх Никон и Елиазар Анзерский. - Древнерусская книжность. По материалам Пушкинского дома. Л. 1985.

5. Подробно рассмотревший это влияние учёный был лишен Синодом звания доктора церковной истории: КАПТЕРЕВ Н.Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII вв. М. 1885. (Сергиев Посад. 1914). Исследование было завершено в 1883 г. и тогда же печаталось по главам в "Чтениях в обществе любителей духовного просвещения". Ученый совет Московской духовной академии (МДА) поддерживал Каптерева, однако раскрытая им по архивным документам объективная картина взаимоотношений между русским и греческим православием доселе сосуществует в литературе с измышлениями в духе баснописца и доносчика Н.И. Субботина, возглавлявшего в МДА одиозную кафедру истории и обличения русского раскола.

6. Текст и историю бытования одного из популярнейших полемических сочинений XVII в. см.: БЕЛОКУРОВ С.А. Арсений Суханов. Ч. 2. Сочинения. М. 1894. Историю создания памятника до начала реформ Никона см. в: Автограф "Прений с греками о вере" Арсения Суханова. - Источниковедение отечественной истории. М. 1989, с. 175-205.

7. ПОЗДНЕЕВ А. В. Никоновская школа песенной поэзии. - Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР. Т. 17. Л. 1961.

8. "Мы выходили из церкви, едва волоча ноги от усталости и беспрерывного стояния без отдыха и покоя, - писал православный монах Павел Алеппский, посетивший примерно в это время Москву вместе с Антиохийским патриархом Макарием. - Что касается нас, то душа у нас расставалась с телом от того, что они затягивают обедни и другие службы: мы выходили (из церкви. - А.Б.) не иначе как разбитые ногами и с болью в спине, словно нас распинали... Что за крепость в их телах и какие у них железные ноги! - удивлялся Павел россиянам. - Они не устают и не утомляются... Какое терпение и какая выносливость! Несомненно, что все эти люди святые: они превзошли подвижников в пустынях. Мы же вышли измученные усталостью, стоянием на ногах и голодом". Подробно см.: ПАВЕЛ Алеппский. Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII в. - Чтения в Обществе истории и древностей российских. Кн. III. 1898. Сходно оценивали российское богослужение и другие представители восточного православия, а отечественные священнослужители не переставали жаловаться на прихожан, упорно избегавших подобных испытаний.

9. О Псковском и Новгородском восстаниях 1650 г. см.: ТИХОМИРОВ М.Н. Классовая борьба в России XVII в. М. 1969.

10. Карл I Стюарт, как суверенный государь именовавшийся в дипломатической переписке "братом" царя Алексея, был казнен в Лондоне 20 января 1649 года.

11. Париж восстал против Мазарини в августе 1648 г., когда ненавистный народу Б.И. Морозов был выслан из Москвы и пошла работа над Соборным уложением. Не в силах расстаться с любимым министром королевы-матери, двор Людовика XIV бежал из столицы и в январе 1649 г., во время казни Карла I в Лондоне и принятия Земским собором Уложения в Москве, начал войну против Парижа и поддержавших его провинций. В октябре 1650 г. Москва праздновала мирное завершение Псковского восстания, а в Париже и по всей Франции бушевала Фронда (до конца 1652 г.).

12. "В эти времена Бог и более значительные мятежи попускает", - сказал думный дьяк Посольского приказа М.Ю. Волошенинов шведскому резиденту, обеспокоенному полугодовым восстанием во Пскове, ссылаясь на ужаснейшие бунты в Англии и Турции (ЯКУБОВ К. Россия и Швеция в первой половине XVII в. - Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1898. К. 1, с. 470).

13. НИКОЛАЕВСКИЙ П.Ф. Путешествие Новгородского митрополита Никона в Соловецкий монастырь за мощами святителя Филиппа. СПб. 1885.

14. Признание "согрешений" предшественников было для российских самодержцев крайне нетипично. Уже в 1666 г. на слова Никона, что митрополита Филиппа "мучи царь Иван неправедно", Алексей Михайлович сурово вопрошал: "Для чего он, Никон, такое безчестие и укоризну блаженный памяти великому государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Руси написал?!"

15. То есть с картинами и иконами, написанными под влиянием западноевропейской живописи.

16. Среди многочисленных обвинений против Никона, упреков за роскошь он не опровергал. Легенды (подтверждаемые предметами и документами) ходили про его облачения, посохи, кресты и панагии, которых было более сотни, меняемых им по ходу службы. Никон гордился, что дал служителям Русской церкви более роскошное одеяние, свойственное высоте духовного звания: и в этом духовный владыка не мог уступать светскому, но соответственно высоте служения должен превосходить самодержца и его слуг, гордящихся златом и драгоценными одеждами.

17. БЕЛОКУРОВ С.А. Собирание патриархом Никоном книг с Востока. СПб. Б. г.

18. И это давно известно: ФИЛАРЕТ, иеромонах. Опыт сличения церковных чинопоследований, по изложению церковно-богослужебных книг московской печати, изданных первыми пятью российскими патриархами. -Братское слово. 1857.

19. Арсений Грек при патриархе Никоне. - Православный собеседник. Ч. 3. 1858; КАПТЕ-РЕВ Н.Ф. Следственное дело об Арсении Греке и ссылке его в Соловецкий монастырь. - Чтения в Обществе любителей древней письменности. 1881. Июль; КОЛОСОВ В. Старец Арсений Грек. -• Журнал Министерства народного просвещения. 1881. Сентябрь; НИКОЛАЕВСКИЙ П.Ф. Московский печатный двор при патриархе Никоне. - Христианское чтение. 1891. Ч. 1-2; ФОНКИЧ Б.Л. Греческо-русские культурные связи в XV-XVII вв. М. 1977 и др.

20. С анализа того, что натворили в XVII в. справщики, началось систематическое источниковедение в трудах староверов, ему посвящена и одна из первых ученых монографий Сильвестра Медведева "Известие истинное и показание светлое о новоправлении книжном и о прочем" (Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1885. К. 4. Отд. II).

21. Упрек в адрес новопечатных греческих книг служил не только утешительным призом русским иерархам, но и маскировкой реального источника никонианских правок.

22. ЛЕОНИД (Кавелин), архимандрит. Типография Оршанского Кутеинского и Иверского Валдайского монастырей. - Вестник общества древнерусского искусства при Московском Публичном и Румянцевском музее. 1874-1876. М. 1876.

23. См.: ГОРЧАКОВ М.И. О земельных владениях всероссийских митрополитов, патриархов и св. Синода. СПб. 1871.

24. АЛФЕРОВА Г. В. К вопросу о строительной деятельности патриарха Никона. - Архитектурное искусство. Сб. 18. М. 1969 и др.

25. НИКОЛАЕВСКИЙ П.Ф. Патриаршая область и русские епархии в XVII в. СПб. 1888.

26. ГОРЧАКОВ М.И. Монастырский приказ (1649-1725). СПб. 1868.

27. КАПТЕРЕВ Н.Ф. Светские архиерейские чиновники в Древней Руси. М. 1874.

28. КОШ ЕЛ ЕВА О.Е. Боярство в деле патриарха Никона. - Проблемы истории СССР. Вып. 12. М. 1982.

29. Григорий Григорьевич Ромодановский получил чин окольничего, атаковав поляков вплавь через озеро, взяв саблю в зубы, и порубив превосходящие силы коронного гетмана в горящем Слонигородке (1655 г.). Перед визитом к Никону он был назначен бессменным командующим Белгородским полком - ударной армией на юго-западе.

30. Личный друг Алексея Михайловича боярин князь Ю.А. Долгоруков командовал на стратегических направлениях войны с Польшей, Швецией и Крымом, участвовал в сотнях сраже-

ний, взял десяток городов, обеспечивал важнейшие переговоры, при необходимости подкрепляя аргументы саблей. На него царь мог положиться в осуждении Никона и подавлении восстания С.Т. Разина.

31. НИКОЛАЕВСКИЙ П.Ф. Обстоятельства и причины удаления патриарха Никона. СПб. 1882; его же. Жизнь патриарха Никона в ссылке. СПб. 1886.

32. ВАРЛААМ, архимандрит. О пребывании патриарха Никона в заточении в Ферапонтове и Кирилло-Белозерском монастырях, по актам последнего и описание сих актов М 1858 и др.

33. Замечу, что Федор Алексеевич родился почти на три года позже оставления Никоном кафедры, а царевич Петр - в середине его заточения. Толки о Никоне имеют самостоятельное значение: ПЕРЕТЦ В.Н. Слухи и толки о патриархе Никоне в литературной обработке писателей XVII-XVI11 вв. - Известия И отделения Академии наук 1900 Т. V. Кн. I.

34. БРИЛЛИАНТОВ И. Патриарх Никон в заточении на Белоозере. СПб. 1891 и др.

35. Вместе с Никоном в ссылку были отправлены все монахи Воскресенского Новоиерусалимского монастыря, сопровождавшие своего владыку и благодетеля на церковный собор 1666- 1667 годов.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://teacher.syktsu.ru


© 2012 Рефераты, курсовые и дипломные работы.